Отрывок из ливня (Excerpt from a rainstorm)

— Небо плачет, — заметил Верлен с оттенком любопытства.       Рембо постоял немного. — Я никогда раньше не думал об этом в таком ключе.       Прошло несколько месяцем с его освобождения из лаборатории Пана. Неудивительно, что между Верленом и функциональностью произошёл разрыв; во-первых, преодоление его естественной склонности к оскорблениям, во-вторых, его базовые человеческие потребности, такие как еда, одежда, а затем были сложности языка. Конечно, Верлен был способным учеником во всех смыслах… но иногда его пробелы в словарном запасе вызывали недопонимания.       Поэтому: небо «плакало», когда две фигуры вышли из поезда с маленькими сумками в руках.       Рембо с лёгкостью нашёл местное кафе в нескольких кварталах от вокзала. Только что вернувшись во Францию ​​после небольшого расследования, оба человека жаждали отдохнуть и перекусить. Они заняли свои места у окна в задней части заведения, разместили свои заказы на столе и просто… дышали. Негромкая болтовня заведения в сочетании с уютными кофейными светильниками была сродни дозе мелатонина для ума.       Вскоре, то, что раньше было легким дождём, быстро превратилось в сильный ливень. Рембо мог откусывать песочное печенье, не смотря в окно, ведь вполне привык к сезонным штормам Европы; другой, наоборот, полностью завладел его вниманием. Рембо нашел это зрелище весьма милым. — Ты впервые видишь дождь, Поль?       Лицо Верлена исказилось от этого упоминания. — Дождь… думаю, да.       Хоть очарование Верлена и доставляло ему огромное удовольствие, намек на то, что он никогда не выходил на улицу, чтобы увидеть дождь до этого момента, беспокоил Рембо. Нет, больше, чем беспокойство — это было довольно грустно. Мужчина решительно положил на стол несколько евро, а затем встал со стула; другой посмотрел на него вопросительно. — Значит, ты хочешь выйти на улицу?       Он посмотрел в окно, потом снова на Рембо. Хотя тон Верлена был таким же ровным, как и всегда, выражение его лица выдавало слабый намек на улыбку. — Да.

***

      Горячий. Это была первая мысль, которая промелькнула в голове Чёрного No. 12, когда он пришёл в себя.       Все было горячо и спутано, с интенсивностью лихорадки; несомненно, это был физический жар, но существовал и эмоциональный жар — такая ярость, которая ослепляет и пожирает до тех пор, пока не останется ничего, что можно было бы поглотить, кроме ваших собственных внутренностей; жестокий уроборос сознания, пойманный в ловушку циклической природы жизни и смерти, созидания и освобождения. Только когда он почувствовал присутствие другого, он отвел взгляд от собственного боя, поняв, что длинноволосый темноволосый человек смотрит в ответ с такой же напряженностью. Чёрный No. 12 вздрогнул.

***

      Холодный. Дождь, отметил про себя Верлен, холодный. Протянув к небу ладонь, он почувствовал, как лужа дождевой воды стекает по его куртке и в рукав; оно пропитало его одежду, как кровь, так как все отчаянно цеплялось за кожу. Однако, в отличие от крови, она насыщала по-другому — она была чище.       Верлен повернулся и посмотрел на Рембо, который, казалось, не сводил глаз с чужого лица. Рандо протянул руку и вытер щеку большим пальцем; конечно, это не имело ни малейшего значения, учитывая, что слезы все равно смешивались с дождем. Во всяком случае, Верлен с самого начала не осознавал, что плачет. В этот момент для Поля было обычным делом отмахиваться от руки с рычанием, сжиматься в себе и маскировать свою чувствительность чем-то более уверенным. Однако по причинам, которые он не мог понять, он этого не сделал — это был второй раз, когда он вздрогнул.       Как и дождь, Рембо был холоден. Полю казалось, что пламя, вечно танцующее на его коже, гаснет, как тлеет задутая свеча. Было в нём что-то тихое, что-то подавленное; хотя он был противоположностью всему, что Верлен когда-либо помнил о существовании, это работало неописуемым образом. Он был в благоговейном трепете или что-то похожее, вернувшись к тем первым часам, когда он то возвращался, то терял сознание в нежной хватке Рембо. — О чём думаешь? — спрашивает Рембо, пытаясь перекричать шум дождя.       Он немного задумался, потому что эмоциональная артикуляция пока еще не была его сильной стороной. — Я устал гореть.       Лицо Рембо значительно смягчилось. Он раскрыл руки, предлагая объятия; Верлен предварительно ответил взаимностью, только в последние недели узнав, что означает этот жест. Рембо знал, что другому было трудно поддаваться нюансам чувств, говоря, что его звериные черты не должны мешать его расчётам. Это был тонкий баланс между подтверждением того, что он был «собакой» Пана, и тем, что было верно для Рембо: Верлен был всего лишь человеком со шрамами, хотя и убежденный в обратном.        Вместо слов он прижал к себе Верлена, который уткнулся лицом в мокрое от дождя плечо, тщетно подавляя дрожь; сжимая пальцами ткань, как будто он ускользнул бы вместе с дождем, если бы отпустил. — Прости, — хотел сказать Рембо. — Прости, что не спас тебя раньше, Поль.