Ты - мой дом

Оба, лежа в своих кроватях: Юнги - в гостиничной, Хосок - на армейской, вспоминают друг о друге. Шуга переживал, что его даже проводить нормально не получится. Это гребаная часть, а не место для свиданий, и, даже если стафф заботится о них, Мин слишком хорошо знает, что достаточно любой мелочи, чтобы люди начали говорить. Но на самом деле ему все еще несколько неловко демонстрировать то, что на душе всем присутствующим. Поэтому свои чувства старший выражает наедине. И вечером накануне, в течение всего ужина ему хотелось спуститься вниз и развести колени Хосока. Проникнуть языком внутрь, чтобы он начал дрожать и ерзать. И это дурость несусветная, и Юнги никому об этом не скажет, но Чон на вкус как арахисовый щербет. И Мин не любитель сладкого, но его выпьет целиком. И, когда с трапезой, наконец, покончено, он утягивает его к себе на колени. Ставит его ногу, на этом головокружительном каблуке, на соседний стул, открывая его сексуальные бедра, ведет рукой медленно вверх по икре и чувствует, как Хоби улыбается в его губы. Он льнет к родному Шуге, с любовью касается кончиками пальцев его шеи, целуя его. Юнги теряется во времени, лаская крупными ладонями потрясающую талию и облизывая темные соски. А затем чувствует ласковые пальцы в своих волосах. Они гладят его затылок. Мин заводит его ногу себе за бедро, до сумасшедшего медленно проводя пальцами по ней. Хоби хихикает, прижимаясь к нему, обнимая за плечи сильней. Ему кажется, он слышит непроизнесенные слова Юнги. Ты нужен мне... Хосок обнимает его за шею. - И ты нужен мне... - Он оставляет быстрые поцелуи на его губах. - Я люблю тебя, Юнги... Старший отпускает его, чтобы спустить штаны и приласкать. Чон сглатывает. А когда Шуга проникает в него двумя пальцами, издает протяжный стон. Юнги отстраняется, и они смотрят друг другу в глаза. И Хоби вдруг прикусывает указательный палец и улыбается: - Что, уже устал Мин? Наверное, мало кушал? Это провокация в чистом виде. Впрочем, как и все существование Хосока в принципе. И Шуга смотрит так, что у младшего слова застревают в горле. Ему нравится. Так нравится... Юнги горячий, как жерло вулкана, когда разворачивает Хосока лицом к стене, снимает с него рубашку и медленно ведет кончиком языка по его спине. И влажная кипяточная кожа Хоби на вкус как запеченная карамель со сладкого попкорна, перебиваемая терпким горьким одеколоном и солеными каплями пота. Чон от этого дрожит. - Посмотри, что со мной делаешь... - Голос младшего охрип. - То же, детка, то же. - Отвечают похожими нотами сзади. Хосок, до непотребного гибкий, выгибается еще, разводит бедра широко, и Шуга даже не стремится, но с каждым толчком выбивает из него все больше разнообразных тональностей. Его любовь, его лучший друг... Которого он пытается воспроизвести в своих семплах каждую бессонную ночь как лихорадочный. Но разве можно передать его улыбку и исцелованные солнцем волосы, разве можно написать звук, с которым бьется сердце Юнги, когда он видит эти колени. И Шуга утягивает его вниз, он берет его прямо на полу, вызывая волны удовольствия, слушая чудесные стоны, ощущая тонкие пальцы, которые цепляются за его шею. Хоби разводит ноги, и Шуга теряется, голова идет кругом от него такого. От его запаха, от его движений, от того, какой он внутри. Ты значишь для меня всё... Мин поправляет его волосы. Убирает с лица. И снова толкается в него. Они оба умирают. У Чона изможденное лицо. Он жаркий и мокрый. И не прекращает стонать в губы Юнги, когда он склоняется над ним. Хосок невероятный. Ничто в мире не сравнится с ним. Ни одно произведение искусства. Все, что было создано, самые великие творения, даже не рядом по сравнению с ним. Его невозможно передать. Он невероятен в его руках. Хочется бесконечность выцеловывать его с низу до верху, вечность вылизывать эту оливковую кожу. И, не смотря на то, что весь мир желает Хосока, это его выражение лица принадлежит только Юнги... Оба нуждаются в том, чтобы обнажить в себе что-то естественное. Быть вместе полностью такими, как есть, без прикрас. Хоби - переплетение мужественности и изящности. Он не чувствует себя менее мужественным из-за своего желания быть сукой Юнги. Ему просто нравится, что его берут. Что мужчина берет его как мужчину. Мин кусает его за плечо. Его действия доводят Хосока до дрожи в костях. А его стоны доводят Шугу. Его вид доводит Шугу. - Крошка... малыш... моя детка... Он так отчаянно хочет сохранить их мир... Его режет, словно лезвиями. Кроет, ломит, раздрабливает по кускам, хотя по нему этого не видно. Он приподнимает ногу Хоби, чтобы поцеловать его колено. Младший громко выстанывает, ощущая новый угол, под которым член Юнги проезжается по его стенкам, вязкую слюну во рту и любовь. Мин подтягивает его к себе, и на самом деле почти жалеет об этом, потому что Хосок, насаживающийся на его член с таким лицом, будто это самое главное, чего он хотел от жизни, стирает его мозги в порошок. - Блять... Сука... Хосок... Почти шепчет он, потому что орать сил нет. А Хоби двигается, заполняет комнату звуками своего голоса. - Юнги... Юнги... Ах... Жарко как в сауне. Под ним, вокруг, везде. У Шуги от его звуков сводит все тело. Мин захлебывается этими стонами. - Мой Юнги... Глаза заволакивает белой пеленой, и Чон содрогается в оргазме, ощущая молнию, проходящую по всему его позвоночнику. А Мин держит его в своих руках. Юнги умер, кажется, он умер из-за него. И все невысказанные вслух переживания видны через то, как подрагивают его руки, как они леденеют. Потому что он не знает, как попрощаться, как отпустить его, чтобы не разбиться. Не удержавшись, он нежно целует его кадык. Хосок - его душа. И он знает язык Мин Юнги. Поэтому понимает, что значит этот жест.