vergebung

      Раньше, — вспомнить не может когда именно или знает, но боится признаться в этом перед всеми, — было по другому. Тогда полный дом друзей, товарищей, а иногда даже незнакомых людей, когда родители выезжали из города, был чем-то вроде традиции или же привычки, если так можно выразиться. Теперь же он с трудом пускает к себе даже брата с другом, раздражённо намекая, что у него полно дел, да и вообще экзамены на носу. Другие люди в его холодной, обставленной минимум мебелью квартире, кажутся до противных мурашек лишними. После их прихода остается отвратительный осадок и немедленно хочется приступить к уборке, отдраить все поверхности, которых касались посетители, а после хорошенько помыться под горячим душем, грубо царапая кожу мочалкой.       Он не понимает, почему нелюбовь к другим людям приобретает до такой степени маниакальный вид. — Ты придурок, — говорит задумчиво Хосок, потягивая из начищенной до блеска чашки уже остывший чай. — Ещё? — Напыщенный индюк, — добавляет он, смотря в глаза брату. — Ещё? — Непроходимый мудак, — парень делает очередной глоток, — недалекий, зазнавшийся болван с отсутствием мозгов, собственного мнения и думающий только о себе.       Чонгук безразлично переводит взгляд с младшего на рядом сидящего Тэхена, подозрительно притихшего. — Ещё, — требует альфа и стукает пальцем по столешнице. — Бессердечный, бездушный, тупой как стадо баранов, ведомых оголтелой шавкой. И под шавкой я имею ввиду одного конкретного человека, — Хосок достаёт ложечку из чашки и направляет её на Чонгука, что даже не моргает — качает головой из стороны в сторону и цокает, подпирая голову рукой. — И? — И я даже ни разу не сматерился и не повысил на тебя голос, только потому что ты мой брат. Благодари меня за это, — усмехается омега и пинает под столом Тэхена, надеясь хоть на какую-то поддержку от своего альфы.       Вот только честно, Ким понятия не имеет, что творится с его вечно веселым, солнечным и любвеобильным мальчиком, поэтому предпочитает тактично отвернуться и свалить из-за стола, подальше от ссоры Чонов. Влезать в семейные конфликты ему ещё не хватает, особенно, если это конфликт между его любимым омегой и лучшим другом. У обоих характер такой, что в пору молитвы читать или уверовать во всех богов сразу, ища спасения, дабы не зацепило после ударной волной. — Терпеть тебя не могу, братец, особенно после того, что узнал, — выпаливает как на духу Хосок и вздыхает, опуская плечи.       Нельзя говорить: он обещал Юнги, что будет держать в секрете его с Чихо тайну, но так хочется снова увидеть яркую широкую улыбку и сияющие глазки-бусинки, точно такие же, как у Чонгука в детстве. Маленький альфочка взял от обоих родителей все самое лучшее. И родись у Мина омега, Хосок уверен, он был бы похож на папу. — Конечно, я и сам очень сильно виноват, глупо отрицать. — Чонгук отставляет в сторону со стуком чашку и вскидывает голову. Смотрит на старшего зло и хмуро, прикусывает язык, чтобы не проговориться. — Но ты хуже всех! Будь у меня такой истинный, как ты, я бы уже давно подправил тебе мордаху кулаками!       Глаза Чонгука чернеют — зрачок топит радужку своей непроглядной тьмой, заполняет до самых краев; и омега уверен, что слышит рычание его зверя. — Ты что, сдружился с ним? — шипит сквозь стиснутые до боли зубы, а потом резко усмехается, выпрямляясь. Смотрит на младшего сверху вниз, а в воздухе чувствуется яд: — Хорош братец, ничего не скажешь. — Да пошёл ты, — цедит в ответ омега.       На кухне дышать становится нечем, Чонгук так давит аурой, что в пору начать глотать воздух ртом, дабы хоть немного насытить лёгкие кислородом. Альфа фыркает и переводит взгляд на друга, выдавливая что-то на подобие улыбки, настолько колючей, мерзкой и холодной, что тело Тэхена в миг захватывает целый табун мурашек. — Следи за своим омегой, Тэ, небось скоро с животом прибежит, — голос Чонгука скрипучий и одновременно хриплый, пугающий, — с кем поведешься, как говоритс…       Закончить он не успевает. Скрип ножек табуретки, проезжающейся по нервам присутствующих, и шлепок. Звонкий, отрезвляющий, желающий выбить из поехавшего крышей Чонгука всю дурь. Последний даже не дёргается, только замечает краем глаза, как сжимаются кулаки Тэхена. Понимает, что не получи он пощёчину от Хосока, огреб бы по полной от лучшего друга. Вот только его это не останавливает и он просто начинает смеяться, замахиваясь и сметая все со стола на пол. Разбивается дорогая фарфоровая посуда, чай растекается по паркету, сердца всех троих звучат оглушающе в небольшом помещении, эхом отбиваются от стен. — Ну и мразь же ты, Чонгук! — рычит омега. Чувствует, как сзади за плечи его хватает Тэхен и тянет на себя, вжимает спиной в грудь, шепчет на ухо, что нужно оставить альфу в покое, и Хосок ещё больше от этого бесится. Как же он заколебался подтирать сопли этому слабаку. — Не больше, чем твой дружок, — скалится, бьёт кулаком по столешнице, — или, что дружба настолько тебя ослепила? Наверное и с его малявкой уже подружился? — Не смей плохо говорить о Чихо! — вырывается из крепкой хватки своего альфы и оббегая стол, чудом не напоровшись на осколки, толкает брата в грудь, вот только тому это сильно не вредит, он едва пошатывается и хватает младшего за запястье. — Он замечательный мальчик! Весёлый, милый, добрый и полон любви к этому миру, а тебе, ублюдку, и думать о нем должно быть запрещено! Ты не заслуживаешь такого счастья! Я так рад, что теперь вас с Юнги ничего не связывает!       Хосок кричит, а в глазах давно реки выходят из берегов, орошают смугловатые щеки солёными ручейками, прожигают нежную кожу и капают крупными каплями с подбородка на острые ключицы. В горле стоит горечь и такая боль, словно стекла наглотался, а то, медленно, истязая, режет нежные стенки, пытаясь пробраться внутрь… дальше… желательно к самому сердцу, чтоб больнее.       Омега бьёт кулаками в грудь брата и шмыгает носом. Плечи мелко подрагивают от беззвучных рыданий и как же хочется высказать брату все, но нельзя. Злость на альфу вытравливает все положительные чувства к нему. — Я жалел тебя! — Никто не осмеливается прервать истерику парня: Чонгук безмолвно терпит, впиваясь зубами в нижнюю губу и не понимает, отчего так больно сдавливает в груди. — Бедный несчастный Чонгук-и… — захлебывается в собственных слезах, — Вот только ты и грамма этой жалости недостоин! Я тоже хорош… ты даже не представляешь насколько мерзко я ощущаю себя сейчас и могу думать лишь о том, чтобы получить прощение от всей его безграничной души, а что делаешь ты? — вскидывает голову и снова толкает брата, да так, что тот отступает, падает на пол, шипит от боли в пояснице. — Хосок! — Ким подлетает слишком быстро, будто все это время стоял позади, а не с другой стороны стола, обхватывает омегу. — Хватит, успокойся, — шепчет он мягко, смотрит на сидящего на полу Чонгука и поджимает губы. Тэхен уже столько раз пытался вразумить этого идиота, что сбился со счета. В итоге все приводит только к более худшим последствиям. Он не слушается даже брата. — Неважно сколько лет прошло и сколько может ещё пройти, — проглатывает ругательства Хосок, жмется спиной к Тэхену, чтобы получить хоть немного успокающего тепла, — ты все не перестаёшь себя жалеть и убеждать в том, какой мерзкий и отвратительный Юнги, как ужасно он с тобой поступил, но что до тебя самого? Как с ним поступил ты? — сжимает кулаки, кусает щеку изнутри, стараясь хоть немного сократить количество рвущихся наружу слез и эмоций. — Смотрел… Ежедневно наблюдал за тем, как над ним издеваются, как последний слабак даже не подумал протянуть ему руку помощи и выслушать! — скрипит душой, бьётся сердцем о непробиваемую стену Чонгука и шепчет: — Маленького еле живого омегу не смог защитить… своего истинного. Тебе небеса его в сохранность доверили, а ты до чего довёл? Но знаешь, Чонгук, — он дёргается и пинает брата по колену, надеясь, что тому достаточно больно. Тот морщится недовольно, придвигая ногу к себе ближе, — не подходи больше к нему, даже смотреть в его сторону не смей. Он найдёт себе прекрасного альфу, который примет его любым!       Старший вскидывает голову и в расширенных зрачках страх граничит со злостью. Как бы альфа не относился к своему предназначенному мысль о том, что его истинного будет касаться кто-то другой; на полных правах будет им владеть, выжигает внутри дыру. Кажется, он мог бы сквозь года уже смириться с этой мыслью. Он мог бы, но не его зверь… — Не зазнавайся, мелк… — Мне стыдно за себя, за поведение всех, кто причастен к тому случаю с Юнги, — он перебивает Чонгука, — но больше всего мне стыдно за то, что мой брат такое ничтожество! Ты и волоса на его голове не стоишь, трус несчастный!       А после слышится топот и звук с силой закрывающейся входной двери. Хосок вылетает прочь из чужой квартиры, надеясь, что больше никогда не вернётся обратно. Видеть не может её хозяина. Он вообще не планировал устраивать истерику, однако переполняющие его эмоции сыграли жестокую шутку. И Чонгука он не ненавидит так рьяно, просто прощения в сердце найти ему не может, как и оправдания. Особенно, когда мысленно пытается поставить себя на место Юнги. Насколько же сильным нужно быть, чтобы простить такое…?       Чонгук опускает голову, сжимая руку на своём бедре и молча поднимается под выжидающим взглядом друга. На кухне такой отвратительный бардак и хочется сию же секунду приняться за уборку, а ещё кожа, словно покрытая толстым слоем негатива. Его бы соскрести самой жесткой мочалкой или, может быть, даже лезвием, снимая аккуратно слой за слоем. — Послушай, дружище, — начинает тихо Тэхен, а Чон усмехается пусто и горько. Редко же тот так обращается, — ты можешь возненавидеть меня, Хосока, тысячу других людей, но к чему ты придёшь в итоге? Ты уже возненавидел Юнги и с чем остался? — Тоже придумал читать мне лекции? — тот обходит аккуратно осколки, разбросанные по полу, и тянется за пустым стаканом, чтобы налить себе воды. — Высунь голову из бункера, в который засел. — И что я увижу? — Что ещё не все потеряно, Чонгук-и, — звучит слишком отчаянно. Чон бы даже посмеялся, но на фальшивый наигранный смех нет никаких сил.       Они так и стоят какое-то время в беспощадной тишине, каждый в своих мыслях. Тэхен там, где его омега плачет и наверняка сейчас хочет оказаться в крепких объятиях альфы, получить от него заряд любви и поддержки. Наверняка ждёт его у подъезда и Киму бы бежать к нему, теряя тапочки, но все ещё есть, что сказать. У Чонгука же мысли глубже, он никак не может выбраться из того кошмара, что был пять лет назад. Он в нем просыпается каждое утро, проживает каждую секунду своей настоящей жизни и в нем же засыпает. Он застрял в том дне, когда Юнги попал в больницу. Помнит его, словно это было вчера. Морфей ставит плёнку того дня в каждом ночном кошмаре альфы на повтор. И если сам Чонгук ещё как-то сносно это терпит, то его зверь внутри уже сводит концы с концами. Весь худой до того, что кости торчат, болезненный вид не придаёт ему устрашения. Когти и зубы переломаны и сточены под корень, плотно сковывающие цепи души хозяина въелись до мяса и раздирают живую плоть. Он умирает.       Глупый альфа, потерял своего омегу, теперь и зверя убивает. По правде, тот бы мог покинуть хозяина при желании, но все ещё питает последние крохи веры, хоть и дышит через раз, уже даже не скулит. Чонгук не знает откуда такая преданность, но искренне ей благодарен. Любит своего больного, еле живого зверя, но помочь ничем не может. Омега помог бы, но где он? Где его маленький, ушлый внутренний звереныш? Самый трусливый на свете; самый смелый для тех, кто его знает. — Иди уже, он ведь ждёт тебя, — разбивает тишину на осколки Чонгук, делая глоток воды и корчась. Горло жжется из-за вины перед братом. Он позволил себе наговорить омеге слишком много лишнего. — Но послушай, Гук, — Тэхен разводит руки в стороны, дергает одним уголком губ, — хватит уже жить прошлым, жалость к себе ничем тебе не поможет. Всегда можно попытаться начать с чистого листа. Юнги… он же не дурак. Поговори с ним, выслушай. Может, он расскажет тебе что-то другое о той ночи, то, чего ты не знаешь. Может, кто-то поступил с ним очень плохо, и все это время он искал в тебе спасение. Даже если это была случайность, просто поговори с ним. Даже спустя столько лет… никогда не поздно, Чонгук-и.       А у Чона своя матрица в голове, где и мир другой, и правила, и принципы. Где другое все, вот только омега один и в памяти он улыбается все так же ярко и через боль, и через слезы, и даже когда… — Ты не знаешь всего, Тэ, — вздыхает альфа и оборачивается, смотрит на друга, качая головой из стороны в сторону. — Оставь мои проблемы мне. Хватит уже лезть в то, что вас, блядь, не касается. Каждый считает своим долгом высказать мне, какой я урод. — Я этого не говорил, просто… — Проваливай уже на хрен из моей квартиры! — он снова срывается на крик, не злой, скорее отчаянный, со стуком ставит на стол стакан и опирается о столешницу обеими руками, склоняясь над ней. Губа давно искусана до крови. — Свали на хуй, Тэхен.       Последний больше ничего не говорит, душит в себе злость на гневные слова лучшего друга, проглатывает их и разворачивается, чтобы уйти: — А мне кажется, Юнги бы тебя простил, — и скрывается за входной дверью, в которую почти сразу же летит, разбиваясь вдребезги кувшин с водой.       Летит стакан, летит пульт от телевизора, какая-то книга, которую он уже вряд ли дочитает, летит подушка и даже новенький телефон.       Чонгук никогда себя не оправдывает и не оправдывал.       Падает на пол около дивана и запрокидывает на него голову: смотрит в белый гладкий потолок, почти видит свое ничтожное отражение.       Проблема в том, что от этого прощения мало кому станет легче. Ну, поговорят они, выяснят проблему, причину, а дальше-то что? Он и представить не может это «дальше». Он настоящее-то время с трудом воспринимает, лишь изредка выныривая из памяти, где день его личного кровавого ангела отпечатан на черепушке — не стереть, не спилить, не вытравить. Он ничего кроме этого дня и не знает больше, существует ли там какое-то будущее — без понятия. — Простит, как же, — усмехается, пряча глаза в локтевом сгибе. Да пошло оно всё к черту, Юнги-то, может, и правда простит, но есть тот, кто к нему и на пушечный выстрел не подпустит.       Пять лет назад:       В больнице едко пахнет лекарствами, да так, что выворачивает. Даже внутренний зверь недобро фыркает, продолжая скрестись о корку души хозяина. Он сходит с ума, даже на расстоянии чувствует кровь своей второй половинки, застрявшую в горле тошнотворной сладостью.       Альфа подлетает к регистратуре, запыхавшись, что-то пытается объяснить качающему головой бете, что немедленно забивает имя, слетевшее с чужих дрожащих губ в компьютер, говорит номер и направление реанимации, куда пару часов назад доставили еле живого омегу.       У Чонгука ноги немеют, трясутся руки, а перед глазами все плывёт. В груди давит невыносимо больно, жжется в районе сердца и горчит на языке страхом, что, возможно, он больше никогда не сможет увидеть омегу. Отгоняет с трудом нежеланные мысли и находит себя стоящим перед реанимационным кабинетом с настойчиво горящей табличкой «идёт операция».       Кислород отказывается попадать в лёгкие из-за нарастающей паники, а в коридоре пусто. Совсем… Где-то внизу он видел учителя, кинувшего на альфу раздраженный взгляд. — Эй, ты ведь… — его грубо и бесцеремонно хватают сзади за плечо, разворачивая, и Чонгук поддаётся этой манипуляции, потому что в голове то ли каша, то ли вовсе пусто, настолько потерянным он себя ощущает. Позади стоит невысокий, но приятный на вид мужчина, можно даже сказать красивый и, скорее всего, являющийся омегой, вот только глаза у него красные, зареванные, немного опухшие. Брови недовольно сведены к переносице, а все ещё держащая альфу за плечо рука, мелко дрожит. — Ты ведь тот самый альфа, — качает головой и на дне его зрачков то ли страх, то ли ядовитая жгучая ненависть, — я знаю тебя! Он столько раз показывал твоё фото!       Вцепляется в плечи ещё сильнее, вдавливает в мягкую плоть острые пальцы до боли, пока Чонгук не начинает пятиться назад и шипеть, жмурясь от колющих ощущений. — Вы кто? — хрипит альфа, но от чужой хватки не уходит. — Ты узнаешь сейчас кто, — омега в миг становится невероятно злым, отталкивает от себя школьника и замахивается рукой для пощечины, но его запястье вовремя перехватывает подбежавший сзади альфа, ненамного старше самого Чонгука. — Дядюшка, не нужно, — пытается отгородить мужчину парень, обнимая, — он ещё несовершеннолетний, это того не стоит. — Малолетний богатый ублюдок, думающий, что ему все позволено! — злится, почти рычит омега, даже не пытающийся сдержать слезы. Ему так сильно хочется собственными руками придушить этого зазнавшегося альфу. — Я не понимаю, что вы себе позволяете, — шепчет Чонгук, не в силах лишний раз пошевелиться и ловит взгляд чёрных глаз от другого альфы, тот рычит утробно, устрашающе. — Я ещё и не то себе позволю, сопляк! — голос омеги вместе с плачем разносится по всему этажу. — Что тебе сделал мой мальчик? В чем он перед тобой провинился? Чем можно заслужить такое отношение истинного к себе?       И только сейчас Чонгук замечает, как сильно мужчина похож на Юнги. Те же глаза, та же природная хрупкость телосложения и мягкие на вид волосы — это его папа. У которого когда-то альфа должен был попросить руки его сына, но вряд ли уже сможет это сделать. С такой ненавистью в глазах на него ещё ни разу не смотрели. С густой, плотной, концентрированной настолько, что, кажется, её можно потрогать. — Я не понимаю, в чем вы обвиняете меня? Ваш сын сам… — Сам?! — вскидывает голову мужчина, смотрит так потерянно, с такой болью, что становится не по себе. — Ты хочешь сказать, что он сам все это сотворил с собой?! Довел себя до такого состояния?! Только по своей вине он лежит сейчас там, едва живой и врачи боятся за жизни его и малыша?! — Нет, но… — Убирайся отсюда, пока я тебя собственноручно не задушил! — Дядюшка, — держит ещё крепче незнакомый альфа, переживая, что мужчина вырвется и совершит «плюнутую» в лицо Чонгука угрозу. — Постойте, — делает шаг вперёд Чон, оглушенный скулежем своего зверя, — он все ещё мой омега, я имею право здесь быть. — Исчезни, выродок! — рычит парень, держащий мужчину. — Забудь о том, что у тебя есть или был когда-то омега.       Земля уходит из-под ног и голова идёт кругом. Чонгук не понимает, в чем его обвиняют, где он был не прав. Там, где злился на легкодоступность своего ангела? Или там, где отвернулся от него, не позволив и слова сказать? Скорее всего последнее, вот только неужели он не имеет право на злость? Почему он должен был терпеть пренебрежение истинного к его собственным чувствам?       Почему все так?..       Чонгук отшатывается назад, не в состоянии устоять на ногах, и слышит, как скрипит дверь реанимационной. Вышедший врач сразу же притягивает выжидающие взгляды присутствующих в коридоре людей. — Мне нужно получить разрешение. Здесь есть его родители или опекун? — Омега, вмиг ставший ещё бледнее, оседает на пол — ноги отказываются держать. — Что с ним? — шепчет Чонгук, хватаясь за руку хирурга, тот явно недоволен этим. — Мы должны извлечь плод, иначе он убьёт омегу, — корчась, отвечает тот, мерзкий мужчина. — Так малыш, он… — Мы делаем все возможное, — отрезает и протягивает сидящему на полу папе Юнги бумаги для подписи, — шанс очень мал, но в ином случае погибнут оба. — Он цепляется взглядом за Чонгука. — Вы его альфа? — тот кивает, не понимая, к чему ведёт хирург. — После операции было бы неплохо находись вы рядом со своим омегой и ребёнком, — это пойдёт на пользу обоим.       У Чона что-то екает внутри от слов врача и тепло разливается по всему телу: от сердца до кончиков пальцев.       Его омега и ребёнок… — Нет! — душит зарождающуюся надежду Мин старший, — Я запрещаю ему даже на километр приближаться к моему сыну! — Дело ваше, конечно, но так восстановление будет проходить на порядок дольше, — хирург жмет плечами и забирая подписанные бумаги, скрывается за дверью реанимационной, оставляя двух альф и омегу разбираться с их проблемами в одиночестве. — Ты понял меня, малолетнее чудовище? Хотя бы мимолетно увижу тебя рядом с Юнги, такой ад устрою — на всю оставшуюся жизнь запомнишь! Больше ты не причинишь боль моему мальчику…       Настоящее время:       Это последние слова, которые помнит Чонгук из того дня и самые что ни на есть въевшиеся в мозг. Он не помнит даже, как покинул больницу и говорили ли они о чем-то ещё, хотя это уже было не так важно. Каким-то образом он породил ненависть стольких людей к себе, что подумать страшно.       Так что если Юнги и сможет его простить, то этого будет мало для зарождения новых отношений, ведь другой человек точно не позволит этому произойти.