Осколки нежности

У него нет негативного опыта. Плохого, болезненного, унизительного. Тем более травмирующего. Чжоу Цзышу просто не слишком любит раздвигать перед кем-то ноги. Он так и говорит Вэнь Кэсину в их самый первый раз. Мол, если хочешь меня, получишь только так. Вэнь Кэсин тоже предпочитает сверху. Вэнь Кэсин соглашается без раздумий. Ведь это он заинтересован в отношениях, и вкладываться в них должен он. А он и вкладывается. Морально, физически, сексуально. Окружает заботой, теплом, доверием. Отчаянно добивается. Ничего не ждет взамен. Легко принимает роль дающего… Вот только за это время умудряется пройти путь от прилипчивого господина, которым вовсе не дорожишь, до смысла всей жизни Чжоу Цзышу. Этот путь остается Вэнь Кэсином незамеченным. Он все так же готов потворствовать Чжоу Цзышу во всем — отдавать тело, душу, саму жизнь. Жертвовать собой так, будто он для Чжоу Цзышу не ценен. Будто его благополучие, комфорт, радость для Чжоу Цзышу не важнее собственных. Чжоу Цзышу до сих пор порой трясет. Чжоу Цзышу до сих пор видит это в кошмарах — побелевшие волосы, ослабевшие руки, ледяная кожа. Тогда он думал, что потерял Вэнь Кэсина навсегда. Во второй раз за луну. Так и не успев ему сказать о самом главном. Несмотря на бесценный дар, Чжоу Цзышу был готов отправиться за ним. Догнать на мосту Найхэ, схватить за руку, во всем, во всем признаться, но… Его остановил звук бьющегося сердца. Стон, сорвавшийся с бескровных губ, едва слышное “а-Сюй”. Те самые признания так и не прозвучали, смытые чем-то совсем другим. Чжоу Цзышу пытался сказать их позже, вот только в такие слова он отродясь не умел. Он много во что не умел на самом то деле. У него было все время мира, чтобы научиться. Раздвинуть ноги, раскрыть себя, показать. Со всеми шрамами, следами пережитой и причиненной боли, уродливыми поцелуями уродливых гвоздей. Вынуть из глотки такое непривычное, цепляющееся за плоть острыми шипами непривычной храброй нежности “давай”... “Давай, возьми меня. Используй мое тело для своего удовольствия. Забери власть. Исправь этот давно неактуальный перекос ценности”... А Вэнь Кэсин смотрит на него, словно он предлагает попрать что-то священное, и Чжоу Цзышу хочет заехать себе из недалекого прошлого по лицу. Вместо этого он тянется к лицу в настоящем. К лицу напротив. Берет в ладони, оглаживает большими пальцами по скулам, касается губ. — Лао Вэнь, — он целует эти губы, — пожалуйста, лао Вэнь, я хочу этого, хочу. Вэнь Кэсин отвечает на поцелуй неуверенно. Едва-едва. Чжоу Цзышу целует опять. И опять. И опять. Он трется членом о член, обнимает ногами за талию. Он возбужден самой идеей оказаться под Вэнь Кэсином. А Вэнь Кэсин… Кажется, он до дрожи напуган. — А-Сюй, ты уверен? Уверен, что готов? Уверен, что… Чжоу Цзышу давится вздохом. И поцелуем новым тоже давится. Вэнь Кэсин в голове, в сознании Чжоу Цзышу давно его чжицзи, супруг, мир, смысл и суть его жизни. Но в собственной голове Вэнь Кэсина, он, Вэнь Кэсин, для Чжоу Цзышу кто? Все тот же прилипчивый господин? Мужчина, безнадежно и неразделенно влюбленный? Тот, кого держат рядом из удобства и не гонят лишь потому, что не дают себе труда гнать? Нонсенс! Глупая, созданная не Чжоу Цзышу, но Чжоу Цзышу поддержанная когда-то чушь! Заблуждение о призраке, чудовище, убийце, недостойном любви. Заботы недостойном. Доверия, искренности, близости. Чжоу Цзышу всасывает язык Вэнь Кэсина. Вплетает пальцы в его волосы. Громко стонет в рот. Он должен сказать обо всем сегодня. Пусть не словами, пусть телом. Поцелуями, вздохами, пусть… “Я люблю тебя”, — губами по шее. “Я люблю тебя”, — укусом в ключицу. “Я люблю тебя”, — флаконом масла в ладонь. У Вэнь Кэсина взгляд — жаркий. И пальцы жаркие тоже. Нежные пальцы, аккуратные, такие осторожные. Будто у Чжоу Цзышу был негативный опыт. Будто у Чжоу Цзышу все взаправду в первый раз. Впрочем… это ведь и вправду в первый. Не снизу — нет, но снизу с тем, кого любит, кого выбрал, кого ценит — да. И это хорошо. Очень хорошо. Почти слишком. Настолько, что хочется кричать, скулить в голос, хватать себя за член у основания, лишь бы вот так — от одних только пальцев внутри — раньше нужного не кончить. — Все хорошо? — Вэнь Кэсин замирает, останавливается, застывает весь (кажется, у него даже ресницы, и те — не дрожат). — Если что-то не так, а-Сюй, то просто… — Все так! — Чжоу Цзышу разбивает неподвижность судорожным толчком бедер. — Все так… — так… так! — возьми меня! Вэнь Кэсин хватает ртом воздух, растекается зрачками по радужке, краской по щекам, пятнами алыми по шее. Пальцы вытаскивает. Льет масло на член. Он выглядит суровым сейчас. Решительным. Готовым на все потому лишь, что Чжоу Цзышу его просит. Наверное, он хочет тоже — не может не хотеть — но хочет не себя радовать, а другого. Чжоу Цзышу радовать. Его одного, конечно же. Это задевает. Скребется обидой на себя и на других, на весь мир. На губы просится, на язык. Словами какими-то вновь неправильными. Гневными, злыми — теми, что озвучивать нельзя. Чжоу Цзышу глотает их и тихо — едва-едва слышно — выпускает в мир другие — единственно правильные. Лицо Вэнь Кэсина, и без того хрупкое, осыпается осколками. Острыми — не бери в руки, изрежешься. Тонкими — сильно не сжимай, раскрошатся. Он становится еще более напуганным, и Чжоу Цзышу спешит послевкусие этих слов и на своих, и на его губах зацеловать. Перевернуть Вэнь Кэсина спешит в привычную позу — на лопатки. Не дать развести ноги. Усесться сверху. Оседлать. — Что ты?.. Как ты?.. — Вэнь Кэсин укладывает руки на его бедра, пытаясь то ли остановить, то ли поддержать. — Ты уверен? Тебе… тебе удобно? Чжоу Цзышу медленно опускается. Ловит взгляд — не испуганный уже, но удивленный, правильно гордый, почти уверенный — и улыбается. Произносит те самые слова еще раз. Подбрасывает себя и шепчет их снова. Еще и еще. До тех пор, пока Вэнь Кэсин не привыкает к ним, не перестает осколками сыпаться, не отвечает то самое, давно известное Чжоу Цзышу: “и я”. Его руки на бедрах сжимаются, а губы размыкаются, исторгая первый стон. И Чжоу Цзышу смотрит на него, абсолютно завороженный. Отпустивший себя, хоть на мгновение поверивший в свою нужность Вэнь Кэсин даже слишком красив — грудь с темными сосками, ключицы вразлет, щеки, исцелованные румянцем, зажмуренные веки. Член внутри Чжоу Цзышу наверняка сейчас тоже прекрасен. Чжоу Цзышу сжимает его собой, ласкает его собой, сам себя отдает и ничего-ничего не требует. Может быть, немного (много) не своего — Вэнь Кэсина — удовольствия. Уверенности, принятия любви. Не жертв. Того, чего не добиться одним актом и одинаковыми раз за разом высказанными словами. Благо, у Чжоу Цзышу в руках вечность. Благо, у Чжоу Цзышу впереди жизнь.