Последствия

Прошёл месяц со дня, когда под ногами разверзлась бездна. Дыра от пули затягивается, записанные трясущимися руками показания куда-то там переданы, привкус крови только на языке остался. Кажется, самому Джейсону до этого нет дела. Когда он кашляет, никто не интересуется. Сухие вопросы. — Мы поняли, пыль. Должен сдать анализы, но сначала дашь показания. Джейсон ухмыляется. Говорят как его блядские командиры. Кашляет в кулак. Затем снова. Набирает дыхание, заходится в очередном приступе. На полу остаются следы крови. Выглядит и правда дерьмово. Ученые молчат, выжидают; наверняка пренебрежительно хмурятся с отвращением, пользуясь привилегией закрытого костюма. Они говорят, что это необходимая процедура, что нужно пробыть под наблюдением некоторое время. Что имеется в виду под «некоторым временем» — объяснять не спешат. Иногда кажется, что и на это плевать, лишь бы избавиться от постоянного першения в горле и невыносимых давящих болей в груди. Такой ты слабак, Джейсон. Как вампиров убивать, стаскивая с разодранной в кровь шеи их когти, так пожалуйста; как команды раздавать — без колебаний, тон всегда ясен; приказать открыть огонь по гражданскому — тоже горазд. А из-за какой-то инопланетной херни теряешь контроль. И почему этот грёбаный кашель не проходит? Боль в груди. Джейсон прижимает руку к червоточине, в очередной раз вскакивая из положения лёжа — а болит всё сильнее, как бы ни выкашливал из себя кровь вместе с внутренностями. Понимает, что болит и правда сильно, особенно сильно сейчас, когда пустота вновь расползается по нутру, и остро, как воткнутые в плоть ножи, с каждым приступом ощущается резче. Там, под землёй, он видел смысл в том, что делает, впервые за годы чётко осознавал, что живёт, а не существует. И боролся, чтобы выжить. Когда безрассудно спустился в самое логово, когда едва не застрелил Рэйчел, когда пошёл на смерть, чтобы спасти человека. Иракского солдата, чтоб его. Никто не интересуется. Приносят какие-то отчёты, с какими-то липовыми печатями. Качают головой на вопросы, не чуждаясь выказывать намеренно подчёркнутый нейтралитет. Допрашивают, как лабораторную крысу, и разницы им нет, лейтенант морской пехоты с внушительными достижениями, послужным списком, тонной рекомендаций перед ними или пойманный врасплох враг. Своих ненавидят больше чужаков, Semper-блять-fi. Хорошо, что Салим всё-таки успел добраться до границы. Кх-кха-кх. Кх-кха. Губы изогнулись в кривой улыбке, искажённой ранами и ссадинами. — Салим, подожди. Тело не слушалось, отказывалось функционировать после пережитого. Фигура Салима уже скрылась за дверьми. Ну и хер с ним, лишь бы дошел, сына увидел. Джейсон сделал все возможное, чтобы это случилось. Салим же живёт сыном, ради него только и боролся. Может, ещё немного ради Джейсона, они ведь союзники. Тень расползлась по стене, шаги послышались рядом. — Ярко, очень слепит. Успел насладиться солнцем? — акцент, что принадлежит только одному голосу. Вновь стоит перед ним, уставший, едва ворочает языком, но изъясняется на удивление понятно. — Оно меня раздражает, — так низко сказал, что получилось совсем хрипло, но ямочки на щеках придали хриплоте добрый, немного уставший оттенок. — Кх-кхк-кха, кх. — Ну, мне придется терпеть его ещё пару миль. Пожелай удачи, Джейсон, — смеётся в ответ, подходя ближе и помогая встать. Обеспокоенно вглядывается в сузившиеся от света зрачки и серьезно качает головой. — Удачи, — отрезает Колчек. Кладет руку на плечо, сжимает. Понимает: больше не увидятся. Держит крепко, долго, выражая то, что не может словами, и снова задаётся кашлем. — Они окажут тебе медицинскую помощь? — спрашивает Салим беспокойно, голос его мягок, но настойчив. — Эй, — тон уверенный, словно убеждает, — мы выбрались живыми из грёбанного ада. С болячкой справлюсь, уж поверь. Тебе пора, — говорит без промедления, отстраняясь. Не даёт возразить, сам понимает: дело дрянь. — Поздравь Зейна от меня. — И плевать, что тот понятия не имеет ни о каком Джейсоне Колчеке, лейтенанте американской армии, вторгнувшейся в их страну; о том, через что они с Салимом прошли вместе, как прикрывали друг другу спины и за пару часов стали братьями, а военная форма потеряла цвет. Салим кивает. Смотрит так, что Джейсон понимает: он и правда передаст. — Прощай, мой друг. Колчек улыбается, с теплотой смотрит вслед. Очередной приступ портит улыбку. Теплота сменяется болью, но Джейсон уже привык с этим мириться. Салим уходит, исчезает сначала за дверями, затем — с горизонта. Из его жизни тоже. Никки погиб героем — именно поэтому в его трупе сейчас копаются уполномоченные лабораторные крысы. Рейчел отпустили, но связи с ней нет. Кинг сгинул в начале операции. Иногда Джейсон не понимает, почему вообще выжил. Он был тем, кто лишил жизни невиновного, но почему-то в аду его не приняли. Что ж, наверняка для него заготовлен отдельный котёл. Кх-кха-кх, кх-, да что ж-, кха-кх, что ж такое. Как-то раз получает письмо. Без подписи, личное. Почерк — ломаный английский. Узнает сразу. Джейсону Колчеку Зейну понравился подарок. Конечно: он был рад, что отец вернулся живым, никакого более желанного подарка и быть не могло. Имя Зейна не упоминалась, но Колчек запомнил его. Улыбнулся, перескакивая на другую строчку. Сейчас неспокойно, в любой момент могут вызвать на службу. Быть может, он уже там, пока письмо дойдет. Спрашивает про состояние, не стал ли хуже кашель. Письмо ответное получить не ждёт — будет рад, если хотя бы это дойдёт. Пишет много про сына, каждый раз извиняясь за это, но Джейсон читает каждую строку с непонятным ему трепетом, не замечает ошибки и размазанные чернила. Бьёт по столу, когда очередной приступ застаёт его врасплох. Он уже согнулся пополам, выкашлял всё, что можно, но оно не прекращалось — только сильнее раздирало глотку, не давая сделать вдох. Джейсон даже думает, что сейчас умрёт. Он приходит в сознание, обнаружив себя на полу, а рядом, на столе, недочитанное письмо с пролитым на бумагу соком. Психует пару минут, но тут же прекращает: одно говно, бесполезно, уже не дочитать. Ответное письмо пишет, но послать его не разрешают, посылают самого Джейсона. — Какого сукина сына? — кричит в лицо руководству, размахивая запечатанным конвертом. — Сколько еще херовых часов я должен тут торчать из-за ваших грёбанных экспериментов? — Выбирайте выражения, лейтенант Колчек, всё было в бумагах, которые вы подписали. Ага, подписал: по пути в лазарет с перебинтованной рукой и хлещущей во все стороны кровью. Самое время, чтобы, блять, читать бумажки. — Решили изолировать меня? — зло опирается о стол, скрипя зубами. — Получать письма штаб может, а отправлять — «запрещено из соображений безопасности»! — кашляет. — Идёт оно всё к черту! Снова кашляет. Бесполезно. Теперь, пока эти клоуны в скафандрах не получат всё, что им от него нужно, он будет торчать здесь. Или… пока не умрет. Может, поэтому на его поведение почти никак не реагируют. Через неделю получает ещё одно письмо, от того же адресата. Удивляется, но принимает из чужих рук вскрытый, конечно, конверт. Салим докладывает, что спокойная жизнь закончилась, что писем больше не будет. Он снова отправляется на войну и клянётся, что будет биться до последнего ради сына. Больше ни строчки. Джейсон вчитывается в слова и замечает даже то, как удивительно ровно написаны английские буквы. Ни одной ошибки и потекшей запятой. Проводит пальцами по бумаге, понимая, что не сможет даже попрощаться с единственным человеком, некогда бесстрашно залезшим ему в душу прямо перед дулом винтовки. Чёрт возьми… Ночью эпизод повторяется. Изнывая от боли внутри, врезался в стену — от удара с полок повалились вещи, в том числе и письмо. Кх-кха-кха, КХ-КХА-ХК-ХКХ! На шум сбежался персонал в защитных костюмах, их столпилось так много; с блокнотами, фотоаппаратами и диктофонами они стояли вокруг, пока он задыхался на полу своей тюрьмы. Кх… Пробовал дать знать, из последних сил просил помощи, будто они и так не видят. Один из людей взял его за руку и поднял, демонстрируя другому. Джейсон не сопротивлялся, уже не мог. Они держали, пока рука не перестала шевелиться, как и он сам. — Мёртв, — констатировал другой, сделав беглый осмотр. — Говорили же, долго не протянет. — Показания успели взять, уже неплохо. — Жаль, что так рано, придётся отменять биопсию, — черная ручка в блокноте нарисовала крест. — Из важного здесь брать нечего, письмо только забери, чтоб не приставали потом. Ученый послушно поднял письмо. — А это? — указал пальцем на облитую соком бумагу. — А, это не наше, оставляй. — Понял. Салим Осман с воодушевлением рассказывает Зейну о Джейсоне и обещает когда-нибудь познакомить их. Он ещё долго не будет знать, что Джейсон умер, сохранив о нём память в лице американских ученых, подписавшихся его именем.