Беглецы

Катя Смирнова, подлая сплетница и ябеда, та самая Катька, даже приходящая ко мне в кошмаре однажды, сидела в пугающе молчащей мясорубке с таким беспомощным, жалким видом, что я глазам своим не поверил. Хоть и заявились мы с Ромкой в чернющую пасть гаража именно за ней, образ Кати — испуганной, связанной, с израненными коленками и таким молящим, жалобным взглядом — не укладывался в голове. Живы были воспоминания, как хищно, даже диковато она смотрела на меня в школе — ну точно кошка, собирающаяся играть с пойманной мышью. Теперь мышью стала она, но котом, играющим с ней, оказался вовсе не я и не Ромка. — Ну что ты встал! — Ромкин голос, как мне послышалось, от испуга дрогнул. Он схватил Катю под мышки и натужно запыхтел, пытаясь вытянуть её из раззявленного рта мясорубки. — Помогай! Я оторопело вздрогнул, придя в себя, и ринулся к ним, чувствуя, что вот-вот начну дрожать всем телом. Схватился за Катю, пытаясь помочь, но почему-то знал наперёд, что её, полностью обездвиженную, просто так вытянуть не получится. Краем глаза увидел, как покрасневший от натуги Ромка, стараясь упереться во что-нибудь, ногой прижался к панели с редкими кнопками. — Не нажми! — собственный голос показался мне по-девчачьи высоким, с истерическими нотками от мысли, что сейчас это адово металлическое отродье сожмëт Катю своими челюстями и сожрëт заживо. Ромка ругнулся, делая шаг в сторону и теряя равновесие, и испуганно мычащая Катя вновь погрузилась в железный рот. — Кнопки ещё эти сраные, — Ромка торопился, словно маньяк наяву дышал ему в затылок, и собирался снова схватить одноклассницу под мышки. — Нож! — паника сжирала меня изнутри, вместе с голосом дрожал и весь я. — Разрежь верёвки! Только сейчас, оглядывая Катю, которая с непередаваемым отчаянием смотрела на нас снизу вверх, я заметил, каким странным способом её связали. Это были не просто перетянутые ноги и руки: верёвки подобно змеям вились по телу, по плечам и груди, полностью её обездвиживая, переплетались мудрëными узлами. — Маньяк, так ещё и извращуга, — зашипел Ромка, наклоняясь к Кате с ножом. Из пасти мясорубки его голос слышался искажённым и гулким, словно он кричал в ведро. Верёвки были достаточно толстыми, прочными, за пару секунд не разрезать, и нервный Пятифанов непрерывно матерился. — Мать твою, вот закрутил, хер разберëшься... Я весь превратился в нерв, хватая Катю за освобождённые протянутые руки. Она была похожа на утопающую — так вцепилась в мои предплечья, словно стараясь короткими ноготками пропороть рукава моей куртки. А ещё я знал, что утопающие в панике порой топят своих спасателей, утаскивая их под воду. Так и Катя вкогтилась в меня мëртвой хваткой, едва не утягивая в распахнутый рот мясорубки. Гудящий генератор заставлял кусачие мурашки щипать мне кожу так, что волосы на затылке поднимались дыбом. Следом Ромка судорожно разрезал волокна верёвки на Катиных ногах, влезая в молчащую мясорубку почти наполовину. — Ура! — облегчённо и радостно выдал он, и в подтверждение этого Катя судорожно взвилась с места, как шугнутая кошка. С нашей помощью она почти выбралась наружу, перекинув одну ногу через железную стенку адской машины, как вдруг Ромка, как я и боялся, задел коленом кнопку. Во чреве мясорубки зарокотало, зашумело и медленно зашевелилось, понемногу разгоняясь, завертелось, намереваясь цапнуть Катю за пятку и затащить обратно в пасть. — Нет! Катя с истерическим визгом, заглушаемым тканевым кляпом, вывалилась из мясорубки и упала на меня, и мы вместе чуть не рухнули на пол. В следующую секунду железная махина окончательно пришла в движение и ритмично загудела, пока Ромка в ужасе клацал по всем кнопкам почти вслепую. — Она не выключается! — в панике выкрикнул он. — Брось это! — в тон ему послышался мой голос, который мне уже даже не казался моим. Тревога внутри царапалась и кричала, что времени у нас практически не осталось — вот-вот сюда явится хозяин гаража, и тогда мы выбраться уже не сможем. Мы останемся здесь, всеми потерянные и пережëванные лопастями мясорубки. — Бежим отсюда! Катя дрожащими руками стянула с лица ткань, но и двух слов связать не могла от страха — разве что её всхлипы стало слышно отчëтливее. Она словно уменьшилась в размерах и теперь была вовсе не первой язвой класса, а просто напуганной девочкой, обнимающей себя за плечи, с рваными колготками на покрытых запëкшейся кровью коленках и большими-большими от ужаса глазами. Её перекошенное в страхе лицо с искусанными до крови губами показалось мне вдруг лицом Оли, и я мотнул головой. — Хрен с ней! — махнул Ромка рукой и ринулся к открытым дверям гаража, подгоняя нас: — Быстрей шевелитесь! Первой в снегопад выскочила Катя, словно выбегающий из тюрьмы заключëнный, осуждённый на смертную казнь. Она убегала подальше от своей плахи. За ней неслись мы с Ромкой, унося ноги от проклятого гаража, который так и остался стоять посреди выжженных деревьев с открытой пастью — светилась щель между его стальными дверьми. Мы всё бросили: оставили там включённый свет, работающую мясорубку и разрезанную, валяющуюся на полу ткань. — Надо найти Бяшу! — опомнился я, когда мы летели через сугробы и колючие ветки голых кустов. Хлопья снега застилали глаза, врезáлись в лицо, как белые мухи. — Он сам нашёлся! — выкрикнул бегущий позади Ромка, а я испугался зашумевших еловых веток в стороне. Но то был Бяша, почему-то державший в руках какую-то корягу. Сломя голову он кинулся за нами и выглядел ещё напуганнее нас вместе взятых. — Мы уже думали, тебя и след простыл! — Д-да я решил на помощь прийти, на, — едва различил я его блеящий, задыхающийся и заикающийся ответ. — А в-вдруг бы в-вас схватили-и... Он держался за свою корягу, словно только она спасала его от падения с обрыва. Вцепился в неё, как Катя несколькими минутами ранее цеплялась за меня: вряд ли этой корягой можно было защититься, однако она создавала иллюзию мизерной обороны. Темнело стремительнее, чем мы неслись по снегу, и совсем скоро мы перестанем различать силуэты деревьев. — Давайте ко мне! — выкрикнул я, сворачивая на знакомую дорогу. — Мой дом ближе! Подгоняемая ужасом Катя по скорости не уступала даже тренированному Ромке-спортсмену. На ходу стянув с себя куртку, я, не особо соображая, накинул её на Катины плечи. Перед глазами маячил образ Оли — будь здесь сестра, я бы укутал еë, чтобы она не мëрзла. Вряд ли Катя осознавала, как сейчас холодно: в своей школьной форме она увязала в снегу порой по голень, шмыгала носом и утирала непрерывно бегущие слëзы, согревающие красные щëки. Оказавшись в моей куртке, она посмотрела на меня поражëнно — это я заметил даже в лесном полумраке, — но молча закуталась в неё, продев руки в рукава. Теперь в школьной форме бежал я — рубашка да жилетка вовсе не спасали от мороза, но я его и не чувствовал. Лес к ночи ожил и превратился в хищного зверя: он тянул к нам свои лапы силуэтами сосновых веток, рычал и дышал нам в затылок. Снег хрустел и шуршал под ногами, вторил нашим хаотичным, сбивчивым шагам, а ещё падал-падал-падал сверху, словно его вëдрами ссыпали на нас. Впереди наравне неслись я и Катя, которая в какой-то момент ухватилась одеревенелыми пальцами за мой рукав, чуть позади — Ромка, чьë тяжёлое дыхание я слышал вперемешку с невнятным мычанием напуганного до седины Бяши. Я уже начал думать, что мы сможем быстро и легко добраться до дома, как вдруг позади донëсся шум, какого ранее не было — за нами определённо гнались. Слышались быстрые шаги, хрустели ветки. Хоть как-то вооружены из нас четверых были только Ромка и Бяша, если какую-то непонятно откуда вырытую корягу и нож-бабочку можно было счесть за оружие против маньяка, чьего лица мы даже не знаем. Погоню услышали мы все: Бяша вцепился в свою «палочку-выручалочку», силясь не зареветь белугой на ходу от ужаса, Ромка стиснул окоченевшими пальцами нож, а Катя зажала рукой рот, дабы избежать громогласного визга. Я же чувствовал, как в ушах грохотал ненормально учащëнный пульс. Кровь застыла от страха, заморозилась, а потом резко оттаяла и хлынула по венам в разы горячее, разогревая меня для ещё более быстрого бега, хотя я думал — быстрее уже некуда. Был готов читать любые молитвы, любые заговоры, лишь бы спастись. Вчетвером мы летели, как мотыльки из банки, пока за нами гнались, хрустя ветками и шурша снегом, и эта настигающая опасная неизвестность подгоняла в спину, окатывала могильным духом позади. Мы, четыре перепуганных двенадцатилетних ребёнка, уносили ноги с чужой территории — с территории того, кто вот-вот догонит, поймает и засунет всех нас в ту мясорубку. От мысли, что мы будем перемолоты, пережëваны в один фарш, а чёрный гараж из детских страшилок станет нашей братской могилой, я едва не задохнулся: чистейший ужас стиснул мою глотку. Так себя чувствуют зайцы, убегающие от волков? Меня почти парализовало от страха, как настигнутого светом автомобильных фар оленя, однако дикое желание жить победило всё остальное. Бегущая рядом Катя скулила в ладонь, которой зажимала рот, и уже не утирала градом бегущие от бессилия слëзы. Гнались за нами не более пяти минут, но каждая секунда казалась мне нескончаемой вечностью. Я задыхался, ртом хватая морозный воздух — он обжигал глотку, будто инеем покрывал изнутри, — и, кажется, давно начал уставать, но под действием страха не ощущал ни холода, ни усталости. Школьная белая рубашка, которую мама выглаживала буквально вчера вечером, насквозь промокла от пота, как и весь я, а зимний ветер с удовольствием меня окутывал до мерзких мурашек. Что-то было не так — разве маньяк, кем бы он ни был, действительно не может угнаться за малолетками, утопающими в снегу, как орава тщедушных котят? Скрываясь под завесой страшной темноты, он следовал за нами на одном и том же расстоянии — не приближался, но и не отставал, однако шумно давал знать о своём присутствии, напоминал о себе хрустящими ветками. Держал в ужасе и кошмарном ожидании непоправимой катастрофы. Как кошка отпускает пойманную мышь, а потом настигает, ловит повторно и подбрасывает в воздух. Нам словно позволили сбежать веселья ради. Играли, забавлялись. — У м-ме-е-еня с-сейчас ноги отка-аж-жут, на, — просипел едва слышно Бяша, не отпуская из рук свою корягу. Никогда бы не подумал, что мой дом находится так далеко. Темнота вокруг сгущалась, тяжелела, а мы вязли в ней. Шорох погони вдруг раздался громче и ближе, словно нам вот-вот начнут наступать на пятки, и Катя рядом дëрнулась, как ударенная током, застонала в ужасе в собственную ладонь, которую держала у рта. Сзади пискнул Бяша, выпрыгивая вперёд — прикрывать нас остался лишь Ромка с ножом в окаменевшем кулаке. Я боялся, что он, лишившись рассудка и вообразив себя героем, резко остановится, развернётся и кинется на нашего преследователя в одиночку с предсмертным воплем — этого можно было ожидать от Ромки, но жертвовать собой он не спешил. Как настоящий лидер, держался позади, а соответственно рисковал собой больше нашего — если появившиеся из темноты лапищи маньяка решат схватить кого-нибудь, Ромка будет первый на очереди. — Мы уже близко! — смог выдавить я, увидев наконец собственный дом — тëмным силуэтом он маячил впереди, а горящие тëплым светом прямоугольники окон внушали дичайшую, отчаянную надежду. Дом на отшибе, в стенах которого ссорились ежедневно родители, сидела взаперти Оля и каждую ночь я видел кошмары, теперь казался островком безопасности — той самой безопасности, какой не хватало нам всем сейчас, удирающим из чащобы. Стоило увидеть наш дом, единственный среди страшенных чëрных сосен, которые штырями втыкались в свинцовое небо, прокалывали брюхо снежным тучам, у нас открылось второе дыхание. — Живëте вы в самой жопе, — сквозь зубы процедил Ромка мне в затылок. Чужая нога позади нас вдруг с шумом пнула сугроб, и мы все, даже Ромка, в ужасе вскрикнули в унисон. Я утвердился в мысли, что с нами играют, пугают посильнее и дают упиваться надеждой, а потому испугался пуще прежнего — ведь кошки, дающие убегать пойманным мышам, в конце концов ловят их и убивают, стоит только им наиграться. Нам позволили выбраться из гаража, вызволить оттуда Катю и почти спастись, но всё это для того, чтобы затем отобрать у нас появившуюся надежду и упиваться нашим отчаянием. Ведь так больно, так страшно быть пойманными в нескольких шагах от дома. Я похолодел, слыша, как некто сзади нас стал сокращать и без того смехотворную, мизерную дистанцию. Услышал, как задохнулся воздухом Ромка от осознания, что первым схватят именно его. — Он меня уже задрал, — со злыми слезами на глазах прошипел он, а у меня чуть земля не ушла из-под ног от понимания, что он вот-вот сорвëтся. — Я ему не крыса. Сдохну, но перед этим всажу ему нож в брюхо, да поглубже!.. Казалось, Ромка смирился с тем, что не добежит до дома, а потому решил броситься назад, прямиком в хищные лапы, и сгинуть там вместо Кати. Ему было страшно до одури, как всем нам, но в его натуре умереть в бою, чем быть загнанной жертвой и чужой игрушкой. Так не хотел казаться слабаком, что решил добровольно ринуться в темноту, раз нас всё равно догоняли, и ценой собственной жизни выкупить нам шанс на спасение. Удивляясь собственным скорости и силе, я, не поспевая за хаотичными мыслями, дëрнулся назад и вцепился в Ромкину свободную руку. Да так удивительно крепко, что даже он, от страха матерясь под нос, не смог освободиться. Я потянул его за собой, как бульдозер. — Даже не вздумай! — подивился собственному голосу: вопреки моим ожиданиям, он был не истеричный и дрожащий, а твёрдый, громкий и даже яростный, хотя сам я задыхался от бега. — Клянусь, Пятифанов, если ты сдохнешь, я тебя потом сама убью! — впервые за всё это время я услышал Катю. Она выкрикнула это в истеричных рыданиях, даже не оборачиваясь — взгляд её был прикован к горящим окнам моего дома. — Н-не д-дурей, на! — пискнул Бяша, который так испугался за Ромку, что даже отнял одну руку от своей коряги и вцепился ею в рукав Пятифанова с другой стороны. — Вы идиоты! — сквозь злые, горячие слëзы негодующе гаркнул Ромка, но продолжил бежать с нами. А игры, кажется, кончились — кошка наигралась и теперь собиралась ловить убегающую, полную надежды на спасение мышь. Я чувствовал, что если нас поймают в десяти шагах от моего дома, я зареву так отчаянно и навзрыд, как не ревел ещё никогда. Вдруг в тусклом свете тщедушной лампочки, торчащей над входной дверью и освещающей крыльцо, из темноты показалась знакомая взрослая фигура. Узнав в этом широком, плечистом силуэте моего отца, я припустил вперёд пуще прежнего. У меня словно крылья выросли позади, и они несли меня к моему герою, к моему папе, который собирался подняться по ступеням крыльца и зайти в дом. От мысли, что вот-вот отец скроется с наших глаз, так нас и не увидев, я испугался так, что завопил: — Папа! Он не услышал — порыв метели заглушил мой выкрик. А я от ужаса и отчаяния срывал голос: — Папа! Папа, стой! Подожди, постой, пожалуйста! Папа! Это была моя предсмертная мольба. Отец укутался в куртку и прятал нос в капюшоне — слышимость была ни к чëрту. И сделал шаг на ступеньку крыльца. А меня прорвало, и, вобрав в истерзанные бегом лëгкие морозный воздух до боли, я вложил в последующий крик всë своё отчаяние, всë своё дикое желание жить: — Помоги, папа! Вместе со мной из последних сил заорал Ромка, звонко завопила на ультразвуке Катя, заверещал ягнëнком Бяша. Всë это время парализованные от страха, в этих воплях мы выплëскивали весь наш ужас. Я глох на оба уха то ли от криков ребят, то ли от грохочущего пульса, то ли от хлëсткого ветра, а в глазах моих плыло и двоилось от недостатка кислорода. Наш сигнал «SOS» наконец достиг ушей моего отца, когда он уже стоял перед входной дверью. Он оторопело обернулся, услышав наши крики, слившиеся в единую какофонию звуков чистейшего страха. — Антон?! — ужаснулся он и в один прыжок слетел с крыльца, едва различая в темноте наши спешащие к нему фигуры. Позади я уже перестал улавливать шорохи погони, но дела теперь мне до этого не было. — Папа! — мой голос срывался то ли из-за бега, то ли от моих сдерживаемых рыданий. — Папа! От облегчения я продолжал звать его едва ли не в истерике, не соображая, что он уже услышал нас и спешит навстречу. Я влетел в него на полном ходу, до боли, и клещом вцепился в его куртку, и утопающим вместо Кати терерь был уже я. Папа отстранил ребят себе за спину, меня обнял одной рукой, укрыл, как крылом, и спрятал чуть позади, а сам подобрался и принял оборонительную позицию. Вытащил из кармана фонарик, и луч белого света забегал по увеличивающимся сугробам, подсветил падающие снежинки в поисках преследователя. Однако там уже никого не было — лишь взрытый нашими ногами снег, похожий на вспаханную на огороде землю. Гонитель скрылся во тьме, слился со страшным лесом и, кажется, наблюдал за нами оттуда, но с появлением моего отца подходить не собирался. Папино присутствие дарило облегчение, чувство защиты — он не даст в обиду. — Ты с ума сошёл, Антон?! — вопросил папа шокированно, посмотрев на меня, сжавшегося, задыхающегося и напуганного. — Я думал, ты давно уже дома! Он бегло и оторопело осмотрел нашу команду, и фонарик забегал уже по нам. Осветил натянутого, как струну, Ромку с ножом и шальными блестящими глазами, бледнющего седого Бяшу, который до сих пор не выпускал из рук кривую корягу, и зарëванную Катю в моей куртке и с кровавыми коленками. Ну и меня — вспотевшего, растрëпанного, напуганного и одновременно продрогшего. Нас всех трясло от страха. Луч фонарика остановился на Кате, и папа склонил голову. — Это что... Пропавшая девочка, что ли? — обалдело спросил он, машинально прижимая меня к себе, а я без возражений льнул к нему. Прислонился виском и щекой к его куртке, едва не теряя сознание, и тяжело дышал. — Как еë... Катя? — Мы её нашли, — всхлипнул я, а папа, забывшись, взревел грозно, но с ноткой испуга: — Вы что, сбрендили?! — луч фонарика дëргался. — Этим милиция должна заниматься, а не три карапуза ночью по лесу валандаться! Я только вжался в него, утыкаясь горячим лбом ему в грудь. Пусть ругается, кричит сколько хочет, это не убавит моего облегчения. Я был так рад слышать его голос, пускай грозный, и точно улавливал его беспокойство — папа испугался за нас, за меня. Почувствовав прильнувшего меня, папа убавил свой пыл, смерил нас тревожным взглядом и тяжело вздохнул. — Эх, рыцари, — сжал он пальцами переносицу и зажмурился, словно у него голова заболела. — А ну быстро в дом, пока все не околели. И, рукой собрав нас всех в охапку, как цыплят, он пошёл к крыльцу. На ступеньках мы все едва перебирали дрожащими ногами, Катя споткнулась, но папа быстро подхватил её, не давая навернуться через хлипкие деревянные перила. А ещё он наконец забрал у парализованного Бяши корягу и выкинул её в сугроб, в темноту. Ромка спрятал нож-бабочку в карман куртки. Папа открыл дверь и запустил ребят внутрь: первой в тëплую прихожую юркнула Катя, за ней просеменил Бяша, следом зашёл Ромка, а завершал процессию папа в обнимку со мной. Оказавшись в старых стенах нашей двухэтажной хибары, мои одноклассники синхронно выдохнули. Ослабевшие ноги больше Катю не держали — она по стенке опустилась на пол, как тряпичная кукла, и утирала с щëк всё новые и новые слëзы, сдерживая всхлипы. Она казалась мне сейчас такой маленькой, сжавшейся до размеров котëнка, и куртка моя на ней была удивительно большой. Повторив за ней, Бяша тоже уселся на пол и поджал к себе колени, таращась в одну точку. Из-под капюшона торчала его поседевшая чëлка. Посмотрев на них, Ромка вздохнул и опустился рядом, однако развалился на полу, занимая куда больше места, чем сжавшиеся в комки Катя и Бяша. Папа смотрел на них озадаченно. В нашем доме вдруг прибавилось детей более чем вдвое, и к такому повороту событий он явно был не готов. Катя в слезах тихо засмеялась — облегчëнно и истерически, захлëбываясь тëплым воздухом и всхлипами. Бяша молчал, напоминая по цвету гипсовый бюст самого себя. Ромка же оглядывал их обоих с видом повидавшего все мирские ужасы старца — так он внешне повзрослел, даже постарел. Мы вырвались из силков самой смерти, и теперь были в оцепенении. А у меня медленно и тихо текли по щекам слëзы от облегчения. Я обнимал отца, не отлипая от него, и чувствовал себя в безопасности. Мы выжили. Мы живы. Этот старый дом на отшибе теперь казался мне крепостью.