За стенкой

Я уже не могу вспомнить его голос. Его звонкий смех, который слегка приглушался из-за стены между нами. Наша история началась летом, когда я попал в больницу с переломом правой ноги. Я решил свести счёты с жизнью в сотый раз, но это не точно. Я не считаю свои самоубийства, но каждая страница моего дневника была посвящена смерти. За несколько часов до смерти я делал аккуратные записи чёрной ручкой. Вообще, я хотел купить каллиграфическую ручку, или перо, но то и то протекает, портит страницы в линеечку и делает их насквозь чёрными. Тем более чернила, для такой приблуды, достаточно дорогие и я решил не покупать такую роскошь себе. Но, я похоже меняю формат этого дневника. И место предсмертных записок, место моих мыслей я буду писать историю обо мне и моей любви. Первой и последней. Произошло это, как я уже говорил, в больнице. Помню как лежал и не мог пошевелиться от пронзающей боли в ноге. Поэтому мне оставалось смотреть в белый потолок, где были лёгкие трещины и на бело-зеленые стены, от которых меня тошнило. Стены тут были, мягко говоря дерьмовые, как будто из картона, которые берут дети на урок технологии в школу. Я слышал каждое слово, каждый смешок своих соседей из палаты 103. Эта палата находилась справа от меня, и, даже несмотря на то, что я лежал у левой стены, всё равно слышал сплетни девченок и как они обсуждают мальчика из 102 палаты, а точнее меня. Меня шатена, с бинтами на руках, не с кудряшками, а "гнездом" на голове. Я не прикасался к расческе с тринадцати лет, после того, как состриг себе длинные девчачьи волосы, из которых можно было плести косички. Я даже не подстригся, а сбрил их! Поэтому я запишу это сюда, чтобы никогда не забыть лицо мамы, когда она увидела меня с неаккуратно сбритыми волосами и ее бритвой для ног в руках. Она всегда хотела девочку, поэтому ласково называла меня Дази и одевала в платья, за которые меня засмеивали в садике. Но даже не смотря на здешний шум и гам, я ничего не слышал из палаты 101. Слышал только, как самая добрая из медсестёр с формами, но маленькими ножками заходила в палату, спрашивала о самочувствии какого-то Нага.. Нагу.. Накахары, стучала своими маленькими каблучками ровно тридцать раз и уходила. Меня всегда мучал вопрос: "что же за мальчик живет в этой палате?". Но из-за сломаной ноги я не мог заглянуть в эту проклятую сто одиннадцатую палату. И в один день я узнал, кто скрывался за бело-зеленой стеной. Это был третий день лета и третий день моего нахождения в больнице. Как человеку, который постоянно в движении, а тогда прикованный к больничной койке с подвешенной ногой в гипсе мне было не очень весело. Тем более, еда в больницах всегда отвратительная и перед суицидом я всегда молился, чтобы я умер и не попал в больницу с этим ужасным пюре и блевотным супом. От скуки я постучался в картонную стену, которая разъединила меня с мальчиком из палаты 101. Мои костяшки на длинных худых пальцах прошлись по бело-зеленой стене и тут я услышал тихое и приглушенное: — Кто это? Мадлен? — незнакомый голос был какой-то запуганный, сиплый, но достаточно милый и ещё не сломаный. Такое чувство, что это говорил мальчик, примерно лет четырнадцати или пятнадцати. Его голос перенёс меня на осеннее поле и близлежащий лес, в котором были болота и ручейки. Но новые сиплые слова вырвали меня из мечтаний, — Мадлен, это ты? — Это не Мадлен, а я, — сказал я с лёгким смешком. Мой голос был хриплым, потому что я мало с кем либо говорил и вообще находился один в палате. Откашлявшись я начал ждать ответа. — Кто этот я? — в голосе безликого собеседника я не проследил даже смешка или улыбки. Моё умение определять выражение лица только по интонации меня никогда не подводило! Было слегка грустно, что глупой маленькой шуткой я не вызвал у собеседника за стеной даже улыбки. — Дазай Осаму из палаты сто два. А ты кто, сиплый мальчик? — я уже знал фамилию своего собеседника. Это был Накахара! Медсестра Мадлен обращалась к нему всегда по фамилии, но без приставки "сан", неужели они были знакомы? Если так, то я даже завидую в этом плане, ведь эта медсестра была самой доброй и самой красивой. Но после моего "признания" она больше не приходила ко мне. — Накахара Чуя, очень приятно, — после этих слов последовала тишина. Девочек из палаты 103 забрали на обследование, а в остальной больнице была ужасающая тишина. Она как будто сжирала мою разговорчивую и шумную душу, но при этом я не мог выдавить ни одного слова, — почему в больнице лежишь? Внезапно, после наверное двухминутной тишины сказал мой собеседник Чуя. Его голос не был уже таким сиплым. Либо парень выпил воды, либо прокашлялся, когда я был погружен в архив своих мыслей. Но в любом случае его голос мне казался распустившийся серенью. Вроде Накахара и вызывал у меня асоциации с осенью, падающей листвой и холодной водой, но голос его был как распустившийся куст фиолетовой сирени. Но в любом случае я был рад, что он заговорил со мной и не оставил на едине, со всеми теми тревожными мыслями. Я прислонился к стене одним ухом и с загадочной радостью в голосе сказал: — Ногу сломал. Понимаешь, не удачная попытка самовыпила. Похоже у Бога другие планы на меня, раз я снова оказался здесь, — я остановился, чтобы дать слово моему собеседнику, но он молчал. Мне это не понравилось, но я дал себе волю, и продолжил свой немного глупый монолог. Да, именно монолог, ведь мальчонка за стенкой еще долгое время молчал, — или может Он меня так наказывает, ведь что первое, что второе, до ужаса отвратительные! — Еще один суицидник, — после долгого молчания сказал недовольно Чуя и кажется поморщился от своих же слов. И что за неприязнь у общества к таким, как я? Наоборот же хорошо, что такие люди сами себя истребляют. Никто не будет портить настроение, психиатрические больницы будут принимать людей, которым помощь намного нужнее и никакого перенаселения не будет. Ну, по крайней мере я так считаю, а мой психиатр только тяжело вздыхает и отрицательно мотает головой. — И чем обуславливаетс ваша ненависть к нам, мой дорогой друг? — Вы постоянно говорите о смерти, не понимаю я вашего стремления к миру иному. Да и до тебя тут был чудик, который прибыл с переломом от не удачного прыжка, — я услышал звук цоканья каблуков и мой собеседник резко замолчал. Он так боялся медсестр? Даже интересно, как называется такая фобия. Но когда шаги стихли, Накахара продолжил свое повествование о загадочном суициднике, — и кто вообще прыгает с пятого этажа? Если уж собрался умереть, то насмерть. И спать спокойно не давал, каждую ночь я слышал его рассуждения о смерти. Пока он находился здесь, я замечал, что потихоньку схожу с ума. Я не смог сдержать смех. Хоть в этой больнице смеяться было запрещено, особенно во время тихих часов, я нарушал это правило и давал волю эмоциям. Похоже, мой дорогой друг никому не мог высказать свое недовольство и никто до этого момента не знал, какие эмоции переживал он тогда. И в правду, так и свихнуться можно, если у тебя под ухом, каждую ночь кто-то рассуждает о смерти. Такого незамедлительно в дурку нужно было везти, а не ждать выздоровления и только потом переводить больного в психиатрическую больницу. Меня тоже должна была настигнуть такая судьба, но я знал обходные пути, все же я не в первый раз нахожусь в такой ситуации. Я и ложки из столовой воровал, и ручки от окон крал, чтобы сбежать (к слову, пару раз у меня все-таки получилось выйти на свободу), поэтому мне все было не по чем. — Это не смешно, — сказал слегка обижено Чуя. Такой чувство, что он надул щеки, как маленький ребенок, скрестил руки на груди, но все-таки прижимался к стене. Только не как я, половиной лица, а спиной. Неужели лучше смотреть в стену, а не на окно, от куда можно увидеть хотя бы что-то интересное? — А кто смеется, друг мой? Может это дух того суицидника, пришел по твою душу, — я опять рассмеялся, но когда услышал цоканье каблуков, то сам резко замолчал. Выговор я не хотел получать, особенно, когда веду очень "интеллектуальную" беседу с незнакомцем, — кстати говоря, я тебя хотел спросить, ты то тут почему сидишь? Тоже переломы? Опять это чертово неловкое молчание! Такое чувство, что как-то Накахара пронюхал мою слабость к тишине, которая выражалась в чуть ли не моментальной тревоге. Я вдохнул, выдохнул и начал сам с собой рассуждать в своем сознании, почему же он мог оказаться в больнице. Но ответ сам скоро настиг меня. Я услышал неуверенный и уже не такой громкий голос: — Я слепой почти с рождения. Я живу в больнице, — что уж что, а этого я точно не мог ожидать. Теперь мне даже стыдно за былые размышления по поводу окна и стены, в которые "так интересно смотреть". Теперь я начал эту неловкую тишину, которая доставляла уже нам обоим дискомфорт. Я прислонился еще больше к стене, чтобы услышать хоть что-то. Зевок, дыхание, чих, чтобы хоть как-то перевести тему разговора. Я не уважал людей, все они мне казались гнилыми. От а, до я. Я везде видел гниль, везде ее подмечал и говорил человеку напрямую, если мне в нем что-то не нравилось. Мне было абсолютно плевать на их реакцию, хоть бейте, хоть ссыте на меня. Но вот с Накахарой было не так. Он мне с самого начала казался другим, подобием аленького цветочка, которого практически не сыскать, а если найдешь, то жизнью поплатишься. Я боялся к нему прикоснуться, даже не смотря на то, что мы были в разных палатах. Мы были так близко, но так далеко... — Очень интересно, — спустя минут так пять сказал я, хотя прошло не больше двух минут. Я услышал, как скрипучая кровать на пружинах проявила себя. Походу я напугал его своим внезапным возвращением, — думаю, что мы должны друг о друге узнавать на протяжении всего моего прибывания тут. Мне тут еще долго лежать, как и тебе, поэтому лучше растянуть наше знакомство и превратить каждый день, в маленькое открытие. Что скажешь, мой друг? — Мы знакомы не больше часа, а я уже тебе друг. И со всеми ты так, Осаму? — я невольно улыбнулся, когда он назвал меня по имени. Странное ощущение разлилось по телу, согревая меня, хоть и на дворе было лето. — Если не лгать, то ты первый, с кем я так. Обычно люди от меня сбегают, будь то у них сломана нога, или тотальная слепота...