Жить после

Тай Тай на глазах своих родных и близких Просто так устроена жизнь

— Я дома, — кричит Антон с порога и закрывает за собой входную дверь.       К нему навстречу выбегает маленькая девочка — точная копия Полины — и прыгает на руки к отцу. Её прямые блондинистые волосы были влажные и пахли клубничным шампунем. — П-р-р-ивет, — протягивает картаво девочка — Соня — и улыбается во весь рот. Антон ловит себя на мысли, что знает, как её зовут. — А у меня выпал последний молочный зуб. Так мама сказала. — А расскажешь папе, как ты расстроилась из-за этого? — в дверном проеме появляется сама Полина и упирается плечом о дверной косяк.       Соня на руках Антона засмущалась и отвернулась от отца — насколько это было возможно — и пробубнила себе под нос: — Я не расстроилась… — Почему ты расстроилась, милая, — обращается к дочери Петров.       Блондинка и вовсе опускает голову, а её длинные волосы закрывают Сонино лицо, будто балдахин кровать. Полина звонко смеется, когда дочь бурчит что-то, что Антон не совсем понимает, хоть и держит дочь на руках. Однако Петрова — старшая разбирает бормотание дочери, что её и смешит. — Она плакала, потому что зубная фея больше не принесет ей подарков под подушку, — по-доброму хихикает женщина и подходит к мужу, целуя его в щеку. — Я пойду разогрею ужин.       И уходит в сторону кухни.       Антон тяжело выдыхает и опускает дочь на пол, тут же присаживаясь перед ней на корточки. — Скажу по секрету: молочная фея — это мама. Она просто стесняется этого, поэтому тебе всегда будут приходить подарки, только тшшш, — шепчет мужчина и прикладывает указательный палец ко рту. Дочь поднимает голову и активно кивает, воодушевленная словами отца. — Х-хорошо! — так же шепчет девочка и подается вперед, чтобы со звонким чмоком поцеловать отца в щеку. Как мама недавно. — С возвращением!       Петров улыбается и выпрямляется. Соня убегает в сторону гостиной.       Когда мужчина разделся и разулся, на кухонном столе уже был разогрет вкусный ужин, сама Полина стояла к нему спиной и заваривала чай. Петров последний раз смотрит на жену, избегая глядеть на приятные глазу выпуклости её тела, и, отвернувшись, подходит к столу.       Он подошел к столу и аккуратно отодвинул стул, присаживаясь на него. Полина тут же обернулась и улыбнулась Антону, наклоняя голову к плечу. — Как дела на работе?       Антон устроился на стуле и снял очки: пар от горячего борща заставлял стекла потеть. — Стабильно, Поль, — говорит Антон в перерывах между ложками вкусного домашнего супа. — Все стабильно хорошо. Как твой сегодняшний спектакль прошел?       Один только вопрос про любимое дело жены — её не заткнешь. Женщина говорит больше о самом сюжете спектакля и смешных ситуациях за кулисами. Рассказывает, как один из их оркестра неожиданно и непонятно как потерял ноты и весь акт притворялся, что играл. — Хорошо что он играл на барабанах и его почти не видно с последней линии, — хихикая, говорит Петрова и делает глоток чая. — А потом знаешь что оказалось? — Что же? — спрашивает Антон и принимается за второе. — Хотел похвастаться нотами перед своей девушкой, да так и оставил их у неё! — она смеется и откидывается на спинку стула. — С этими новенькими не соскучишься, как дети в магазине сладкого.       Мужчина посмеивается вместе с женой, но исключительно из вежливости. — Ты поел? — интересуется женщина, когда Антон отодвигает вторую тарелку со съеденным картофельным пюре и котлетами. — Или положить тебе еще?       Мужчина ничего не отвечает, только молча мотает головой из стороны в сторону и встает из-за стола. Берет очки и уходит в зал. Там уже сидит Соня и играет с разноцветным песком. Прямо на ковре перед телевизором. — София… — выдыхает Антон и прикладывает руку ко лбу, тяжело закрывая глаза.       Девочка сразу же поворачивает голову на отца, прекращая свою игру. она смотрела непонимающе на Антона, напрочь забыв о песке, который был безнадежно рассыпан. «Дайте мне минуту, и я успокоюсь» — мысленно проговорил Петров и убрал руку от лица. — София, — еще раз позвал он дочь и подошел к ней, присаживаясь на пол рядом с ковром. — Я рад, что тебе нравится этот песок и что ты с хочешь играть с ним в каждом месте нашей квартиры, но есть… места, где этого делать не надо. — Не надо? — переспрашивает блондинка и смотрит на свои руки. — Тут не надо?       Петров кивает и улыбается одностороннее, радуясь сообразительности дочери. — Да Сонь, на ковре нельзя. В идеале конечно ты могла бы всегда играть со своим песком в своей комнате… — Почему там? — нетерпеливо спрашивает Соня, не замечая, что она перебила отца. — Ой, прости, — опосля извиняется девочка, а Антон гладит её по волосам.       Мужчина отвечает быстрее, чем успевает подумать над своим ответом. — Потому что мы с мамой не просто так постелили там резиновую плитку.       Откуда он знает об этом? — Вы купили большие пазлы для меня… — недовольно и с укором говорит дочь, как бы напоминая отцу, зачем на самом деле был постелен этот пол.       Антон издает громкий смешок и дочь начинает смеяться тоже. — Ладно, я поняла тебя пап, — в конце концов «соглашается» с Антоном Соня, кое-как убирая песок с пола — от этого зрелища у Антона дергается глаз — и говорит: — Прости, я больше так не буду.       На кухне перестает шуметь вода, и через минуту в зал заходит Полина с тряпкой на плече. — Чего шумим, а маму не зовем? — улыбается она недолго, пока не замечает ковер со следами песка на нем.       Улыбка сошла с красивого Полининого лица, и тут напрягся даже Антон. — И что же вы с папой и песком делаете на чистом ковре, — обманчиво-спокойно спросила она, складывая руки на груди.       И вообще-то, формально, на ковре была только Соня, Антон же сидел рядом с ним, но не будет же он говорить это Полине? — Соня играла на ковре с песком, и я объяснил ей, что этого делать на ковре не надо, — сказал мужчина, перекатываясь на пятую точку и укладывая руки на колени, согнутые к груди. — Ковер конечно испорчен, но Соня так делать больше не будет. — Не буду, прости мам, — подтвердила слова отца девочка и взяла ведерко с песком в руку. — Можно мы с папой поиграем у меня в комнате?       Антон и Полина удивились: дочь еще никогда не спрашивала разрешения у одного родителя чтобы поиграть с другим. — Можно… — удивленно произнесла женщина, а потом добавила: — Почему ты спрашиваешь? — Потому что я обещала поиграть с тобой, но совсем забыла, что папа завтра уезжает, — говорит Петрова и залезает отцу на плечи.       Женщина понимающе улыбается и кивает, пропуская Антона и дочь на его плечах в комнату девочки.       Они играли в монополию, даже если большую часть времени девочка не понимала и половины правил. Ей просто нравились фигурки, маленькие кубики и карточки. Под звук маленького автомата для денег девочка смеялась, и Антон ловил себя на мысли, что ему нравится её смех.       Он выходит из комнаты Сони спустя какое-то количество времени, когда уложил уставшую девочку в кровать и идет в их с Полиной спальню. В кровати уже лежит его жена и читает какую-то книгу, явно дожидаясь Антона. — Надо уже задуматься насчет её школы, — говорит она мужу, поворачивая к нему голову. — На будущий год в июле ей уже семь. — Займемся этим, когда я приеду, — только и говорит Антон.       Он ложится в кровать в одним домашних штанах, не тратя время на душ перед сном и игнорируя чистый комплект одежды, который постирала и погладила для него Полина. Он не ощущает связи между этой жизнью и настоящим. Ему это все непривычно, неопределенно, но кое-что одно, определенное горит в душе. Думая об этом, он чувствует себя живым. — Антош, ты что же, будешь спать? — спросила Полина игриво, откладывая книгу и поворачиваясь к мужу боком. — Тебя не будет неделю, я буду скучать…       Он поворачивает к ней голову, не зная куда себя деть от накатившего отвращения. — Я устал Полин, не сегодня, — говорит он и укрывается одеялом, однако все еще чувствует на себе взгляд жены. Она будто хочет его покусать или еще чего похлеще, но об этом Антон не думает. — Чего смотришь? — Ничего, — хихикает она, словно девчонка, а Антон ловит себя на мысли, что знает, какие будут её дальнейшие слова. — Красивый ты.       Он хмурится и переворачивается на другой бок, скупо желает ей спокойной ночи и выключает светильник со своей стороны. «Ничего. Красивый ты»       Такая простая фраза, но кто мог знать, что спустя столько лет снова услышать её будет так сложно? Тревожность поднимается из самых недр его души, будя самые далекие воспоминания, которые он не хотел вспоминать ни при каких обстоятельствах.       Он не здесь, он снова там. Вокруг него та комната, тот диван и боль от укуса кота почти натуральная. Полина лежит на нем, их губы сцепляются в неловком и первом поцелуе. Зубы стукаются друг о друга когда они рывками прилипают и отлипают к губам друг друга. Это неправильно. Так не должно быть.       Её губы мягкие, пухлые но совсем не те, которые он уже ощущал сегодня. Которые хочет ощущать всегда.       Он оттолкнул её, пытаясь сбежать от ревущей девушки, но что-то защемило при виде слез на её щеках. Тогда он остался. Успокаивал её до поздней ночи, говорил всякие успокаивающие мелочи. Пообещал забрать её из этой деревни и быть рядом всегда. Ожидал ли он, что на утро она все это воспримет всерьез и вскоре вцепится в Антона мертвой хваткой? Никак нет.       Однако Антон не мог ничего ей возразить. Тогда, оставшись у неё допоздна, он совершенно забыл, что Рома ждал его. Ждал очень долго. Антон, сам того не зная, сорвал все внутренние тормоза у Ромы. Пятифан впал в истерию. На следующее утро Петров узнал, что Рому приняли, потому что он гулял по улочкам деревни с ножом в руках, бормотал что-то и на вид был невменяем.       После того дня Антон Рому больше не видел. Последнего определили в школу для подростков с девиантным поведением, а была эта школа в соседнем городе. Долго Антон выпрашивал у Тихонова адрес или хотя бы город, куда увезли Рому, но мужчина лишь грустно пожимал плечами, совершенно искренне говоря: «Антох, я не знаю».       Ведь тот раз, когда они виделись, действительно был последним.       Это было за день до истерики Полины. Тем вечером после того, как два парня вывалились из черного гаража, каждый из них дрожал и не мог ничего сказать. Никто из них не понимал, сколько времени прошло, когда Рома вдруг заговорил: — Э-это я… убил Катю.       Петров резко подлетел к нему и взял холодные щеки друга в руки. Пятифан продолжил: — Я-я случайно. случайно коленкой задел рычаг, и эта машина… — заикаясь и тараторя говорил Рома. — В рот она ебись… заработала. Я случайно, я, сука, случайно…       Горячие слезы катились по его лицу, а Антон стирал их своими большими пальцами. — Рома, Ромочка, пожалуйста, послушай меня, — блондин прижался лбом ко лбу Пятифана, заставляя последнему смотреть в свои глаза и слушать его речь. — Мы нашли Катю уже такой, слышишь? Завтра же пойдем к Тихонову и скажем, что нашли её такой. Скажем так оба, слышишь меня, Ромочка?       Пятифан закивал, прикрывая глаза. Слезы под напором закрытых глаз потекли с новой силой. Антон, неожиданно для себя, прикоснулся к слезинке губами и замер. То ли это был выброс адреналина от увиденного, то ли Антон больше не мог держать свои чувства — он так и не понял. Думал, что Пятифан оттолкнет его или чего хуже, ударит. Однако ни того ни другого не произошло: Рома подался вперед и прижался своими тонкими и искусанными губами к его. Это был один короткий чмок, но когда Антон открыл глаза и посмотрел в глаза Ромы, то все сразу понял.       Бесконечная любовь, нежность, благодарность были там. Петров готов был задохнутся от увиденного: никогда еще глаза Пятифана не казались ему настолько теплыми.       Они снились ему в самых счастливых снах, вспоминались в трудные периоды его жизни. Эти глаза всегда были с ним. Господи, как же Антон по нему скучал.

***

      Он уезжает, подтверждая один и тот же предлог уже много лет подряд. — Да Полин, отец ждет меня.       И сейчас, паркуя машину около одного единственного дома в одном единственном поселке, Петров проводит нечитаемым взглядом по лесу .       Он тяжело вздыхает и закрывает дверь черного пикапа. Перекладывая сумки с вещами в одну руку, Петров движется к дому, гремя тяжелой связкой ключей. Железная дверь с тремя щелчками открылась.       Ему не нужно много времени распаковаться, Антон никогда не берет много вещей — только необходимое.       Он ставит потеху на деревянный подокольник на кухне и включает её. Новости тихо шумят, пока блондин достает продукты и выкладывает их на стол. Стоило первым делом сходить в ЖКХ и подключить все удобства.       Долго задерживаться в доме не хотелось, распаковывать вещи — тоже, но почему-то вопреки своим желаниям блондин оказывается около лестницы, поднимается наверх и заходит в комнату, двигаясь прямиком к старому телевизору-коробке. Вещь, неумолимо напоминающая о сестре и работающая даже спустя столько лет.       Это было невыносимо.       Этот поселок, эти люди, эта атмосфера. Всё давило, все осточертели. Зачем нужны были все эти движения, если они не приводили к ожидаемому результату?       Он сидит и смотрит, как на экране телевизора летают пиксельные утки. Их убивают с ружья, а потом высвечиваются очки.       Если очень постараться, можно будет поверить, что ему снова двенадцать. Рядом сидит маленькая Оля, а в доме тепло и пахнет сырым деревом. Так пах еще не просохший деревянный дом.       На деле же в доме нет никого. Вообще никого.

***

— О чем ты думаешь?       Голос.       Его о чем-то спрашивают?       Он должен что-то ответить?       Как, черт возьми, этот голос так похож не его.       Может, Антон сошел с ума? — Эй, Тох, с тобой все нормально?       Петров резко подскакивает с кровати, и цепляется взглядом за лицо… Пятифана? Откуда тут Рома? — Р…Ромка? — неверяще шепчет Антон и протягивает к нему свои руки. — Э-это правда ты? — Ну, я вр-       Антон бросается Пятифану на шею, стискивая шею последнего в тисках своих рук. Теплый.       Его кожа ощущается такой теплой, пахнет мятой и сигаретами.       Ромка.       Рома Пятифанов сейчас в его обьятьях.       Антон отстраняется, его ладони лежат на щеках Ромы, а в глазах блондина стоят слезы. — Рома… Ромочка, — разбитый шепот подталкивает Рому к краю пропасти, от чего у него болит душа. — Я…ты… мы наконец-то…       Он вновь прижимается к крепкой мужской груди, без стеснения залезая на бедра Пятифана. Оба мужчины были в одном нижнем белье. — Рома… мне приснился дурной сон, — тихо-тихо говорит блондин, почти что сворачиваясь в клубок от печали. — Мне приснилось, что тебя со мной не было.       Шатен тяжело вздыхает и обнимает одной рукой Антона за плечи. Его голос звучал так расстроено. Так больно и побито, что у Пятифана который раз за это утро заныло в груди.       Его Антон всегда был слишком душевным. Все несчастья переносил очень болезненно. — Что я расстался с тобой, когда мы еще были детьми. Я вырос, женился на Полине. У нас с ней родился ребенок. А тебя не было, понимаешь? — Антон поднял полные слез глаза на Рому. — Я искал тебя. Ждал и надеялся, что смогу выйти на твой след. Каждый год ездил в тот поселок, расспрашивал, ходил как псих между домов. Лишь бы найти тебя, Ромочка. Скажи, ты правда настоящий?       Неверяющий блондин вытянул руки и еще раз схватил Рому за щеки. Наклонил его лицо к себе и поцеловал в щеку, верхнюю губу, линию челюсти, и, наконец, в сами губы.       Пятифан взял оба запястья Антона в свой кулак. Первому не нужно было прикладывать много усилий, чтобы блондин оказался лежачим на мягких домашних простынях. Такой мягкий, угловатый, с бесконечной любовь и слезах в глазах.       Рома, все еще удерживая запястья того в своей руке, наклонился к краснеющему Антону и размеренно зашептал: — Скажи, Тош, если бы я был ненастоящим, разве я бы мог сделать вот так?       Его горячая свободная рука сжала талию Антона. Большой палец удобно устроился немного выше тазовой кости блондина, и Антон внезапно понял: он был голый.       Все ощущалось правильным и неправильным одновременно. Было ощущение, что Петров не должен был здесь находиться, но одновременно не было места, где бы он хотел быть еще. Странно.       Странно страшно и хорошо.       Эти огрубевшие пальцы, будто впервые, уверенно двигаются вниз, к бедрам, нагло избегая паховой области блондина. Эти пальцы на руках пляшут над мягкой кожей, еле гладят и снова припадают, оставляют синяки.       Рома дает почувствовать его. Ощутить прикосновения, будто они были под кожей. Будто он уже никогда не прикоснется к нему так. — Если бы я был всего лишь галлюцинацией… мог бы я дотронуться до тебя здесь? — он заводит руку Антону за бедра, не прерывая зрительного контакта.       Но даже при таких ощущениях, взгляд Пятифана кажется размытым. Петров будто не видит его глаз, не ощущает тяжести. Он забыл цвет его глаз. Он хочет вернутся на минуты назад, чтобы снова посмотреть ему в глаза и напомнить себе, какого они цвета.       Блондин цепляется взглядом за лицо Ромы — или за то, где оно должно быть — но ничего четкого он не видит. Легкие контур носа, бантик верхней губы еле-еле различим. Его брови сведены на переносице, ресницы трепещут, а глаза… какого они цвета? — Р-Рома… — проговаривает Антон, сжимая ладони, но те все еще находятся в заточении рук Пятифана.       Верхний едва ли откликается на свое собственное имя, лишь хмыкает.       Антон ощущает его пальцы — холодные до невозможности — на своих ягодицах. У пальцев Пятифана вполне конкретный путь, Петров понял, к чему все идет. Этого одновременно и хотелось, и не хотелось. Может ли вся эта картина быть плодом его больного разума? — Рома… — хнычет Антон, когда указательный палец названного погружаются в него постепенно. — Антон? — наклоняется-таки к нему Рома, выдыхая горячий воздух прямо в ухо блондину.       Было горячо. Блондина била крупная дрожь. Могла ли это быть лихорадка? Или счастье? Рома точно не может быть тенью или призраком. Правда же?       То, как его пальцы — уже два — разрабатывают его сзади, как тяжело дышит сам Антон и вторит ему Рома… что ж, это точно не очередной сон. Что-то посерьезней сна определенно.       Пятифан ослабляет хватку на запястьях блондина, позволяя затекшим рукам упасть на свои плечи. Они так долго и мало пробыли в неудобном положении, что блондин только сейчас полностью ощущает ту неприятную дрожь, прошедшую от лопаток до кисти руки.       Почему от лопаток? И от чего ему так чертовски жарко сейчас…       Силуэт Ромы расплывается, у Петрова плывет зрение и двоится в глазах. Он заболел?       Так не вовремя?       Все движения и Ромы прекращаются — он больше не может их ощущать.       Просто в один момент все останавливается. — Антох, с тобой все хорошо? — спрашивает силуэт голосом Ромы. — Я… я не знаю… Что со мной? — мямлит белобрысый, мотая головой по подушке.       Антон сокрушается под Ромой, уже не ощущая прежней легкости и безмятежности.       Только бесконечная тревога сдавливает его живот, голова пытает мысли.       В глазах двоится.       Нет, троится.       Кто эти трое мужчин?       Внезапно его выворачивает на пол: рвота разбивается о плитку и разлетается по всему полу, попадая на кровать, тунику и стоящих рядом санитаров.       Его мажет, сильно болит голова, а руки ватные. Лопатка болит от недавнего укола. Так вот что это была за боль. Губы онемели, от чего он едва ли может внятно произнести: — Где… г-где Рома?..       Рядом сразу начинается копошение. Начинают хлопаться выдвижные ящики, его сильнее скручивают.       Руки немеют за спиной. Это могло бы доставить боль, если бы все тело блондина не ощущалось как… не свое.       Что он сделал не так? Какой вопрос был неправильным? Почему он вообще оказался здесь? — Несите еще галоперидола!       Громко кричат у него прямо над головой.       Было неожиданно, и на проверку больно.       Через долгие минуты ему снова вкалывают препарат. Где Рома?

***

«Антон Петров — мужчина двадцати семи лет. Первые признаки Пограничного Расстройства Личности — далее ПТСР — были проявлены в возрасте тринадцати лет. Диагностированы в восемнадцать. Находится на лечении с 2000 до 04.10.2007. (сегодняшняя дата)       Признаки улучшения не наблюдаются.       Наблюдаются ярко-выраженные признаки агрессии, периодические панические атаки и явная тревога. Так же пациент страдает от галлюцинаций.       Сейчас пациент на постоянных антидепрессантах и под круглосуточным наблюдением специалистов.» — Вот так вот протекает его болезнь, — говорит мужчина с круглыми очками.       Его белый халат был расстегнут, стетоскоп лежал на столе рядом. На него очень часто косилась женщина, с которой сейчас разговаривал доктор. — Карина Алексеевна, поймите, вы приходите сюда каждые пол года уже… дай Бог памяти сколько лет. Ну неужели вы думаете, что у Антона Борисовича настанет резкое улучшение? Он стабилен, но это состояние стабильно-тяжелое. Некоторые симптомы уже перетекли в хронические.       Как только доктор замолчал, кабинет застыл. Вещи, мебель и люди. Через открытое настежь окно врывался ветер. Маленькими толчками потоки теплого летнего ветра тревожили жалюзи. Только этот звук был доступен доктору, потому что он стоял в непосредственной близости к окну. — Даже если нашему сыну станет хуже, мы хотим об этом узнать, даже если он стабилен — все равно хотим знать. Не заставляйте нас каждый раз говорить это, Никита Маратович, — голос Бориса Петрова звучал тихо, твердо и размеренно из другого конца кабинета. — Так что перестаньте расстраивать мою жену своими резкими высказываниями… — Бывшую жену, — огрызается Карина, поворачиваясь к Борису.       Они сталкиваются взглядами.       Карина и Борис развелись после того, как положили Антона в первый раз на лечение. Парню тогда исполнилось восемнадцать лет, а за плечами были только редкие сеансы у психолога. Антона Петрова стали мучить панические атаки с тринадцати лет. И когда в один из дней Борис, придя домой, услышал звенящую тишину, забеспокоился сразу. После короткого обхода он позвонил жене, тогда и выяснилось, что Карина и Антон в городской больнице. Антон вскрыл себе вены в — бывшей — комнате Оли.       Должна ли была тогда Карина раньше приехать с города или это было простое стечение обстоятельств — никто не знал. Однако тогда семья Петровых прошла точку невозврата. Каждый из родителей потерял что-то в палате сына. Карина не могла прийти в себя, потому что нашла сына в той комнате в таком состоянии и все это время была с ним. Борис же обомлел еще на пороге палаты, когда увидел бледную жену и сына. Руки Антона были перевязаны, а сам же он был прикован по запястьям и ногам к кровати.       По приезде домой Карина и Борис очень и очень долго ругались. Отец сыпал обвинения: «какого черта ты не позвонила мне, как только это случилось, Карина? Это наш ребенок!» мать неважно отбивалась словами: «Я была напугана! О тебе я думала в последнюю очередь! Как ты можешь перетягивать одеяло на себя, когда у меня с одной стороны был истекающий кровью Антон, а с другой руль чертовой машины?»       Это было невозможно слушать даже живому. Мертвому тем более.       Несколько месяцев спустя они развелись. Сделали это тихо и быстро, хотя Борис был против до самого конца. — Вы можете поговорить с ним, — сказал доктор, надевая очки. — Попытаться.       Родители молча встали и вышли из кабинета за доктором.

***

      Он устал.       Роман Пятифанов устал.       И до одного конкретного момента он даже не представлял, насколько сильно его поглотила эта усталость.       Долгие поиски Антона Петрова вымотали мужчину морально, и даже когда он уже отчаялся, когда перестал надеяться и верить, встретил их.       Встретил родителей Антона совершенно случайно.       Первым порывом было подойти и расспросить все про Антона, но его пыл остудил весьма напряженный разговор двух взрослых. Они не кричали, нет, просто это была беседа на повышенных тонах. Казалось, если бы они не были на людях, то точно бы не стеснялись в выражениях.       Рома понимал, что это последнее дело — идти за ними, аки преследователь, но он за все эти годы еще никогда не был настолько близко к Антону. Его чувство стыда ушло на второй план.       На самом деле Пятифанов совершенно недавно переехал в этот город. Новая работа, да и ухаживать за Тихоновым было удобней.       Роман Пятифан, живя в этом мире, слишком мало видел белого света. Когда в возрасте двенадцати лет его отправили в колонию для несовершеннолетних, жизнь раскололась надвое. Отец Ромы так и ни разу не приехал за все то время, пока сын учился и исправлялся на новом месте. Однако, когда пришло время выпускаться, Рому на выходе ждал никто иной, как лейтенант Тихонов. Правда, как говорили четыре маленькие звезды на его погонах, он поднялся до капитана.       После такого Рома и Константин молча, не сговариваясь, поехали в родной поселок. Они ехали молча несколько часов, а когда-таки добрались, лейтенант — ныне капитан — не стал отвозить парня в дом родной. Поехали сразу на кладбище.       Там, стоя у одинокого деревянного креста, Рома не сказал ни слова. Его отец не был нормальным человеком, после возвращения с фронта. Сначала был неразговорчив, хмур, а после его пассивность превратилась в агрессивность. Рома его не любил, но отношение родителя не могло не ранить даже спустя столько лет.       Тогда, стоя около… могилы, Пятифан лишь усмехнулся: — Как жил, так и помер, — сказал он тихо, позволяя ветру уносить свои последние слова, сказанные умершему отцу.       Тогда Константин Тихонов увез Романа Пятифанова в город навсегда. Они не разговаривали об этом, просто жили вместе. Рома помогал по дому, поступил в колледж, а Тихонов пытался заменить ему отца. Хотя бы примерно показать, как должно было быть.       Тогда же Рома и начал искать Антона.       Пятифан навестил тот поселок всего единожды только для того, чтобы уехать ни с чем. Пропал. Антон пропал. Просто в какой-то момент не пришел в школу. И произошло это как раз незадолго до выпуска из старшей школу.       Тихонов, со всеми его немногими связями на новом месте, сильно помочь не мог. От того они потеряли драгоценное время.       Поэтому, молча идя за родителями Антона, Рома ожидал многого, хотя это и было глупо. Чего он мог добиться? Куда лучше было бы догнать их, расспросить про Антона.       Они шли достаточно долго. Рома почти отчаялся, и хотел было просто догнать их, но когда они свернули вглубь леса, Пятифанов неожиданно понял, куда именно они идут.       Подозрения и опасения подкреплялись: впереди замаячило первое здание клиники.       Загородная психиатрическая клиника «Бор».              Рома долго не мог понять, зачем родители Антона пришли сюда, поэтому решил просто дождаться их, когда они выйдут.       И сейчас, стоя между широкоствольных деревьев, Рома не находит себе места. Однако тут же ловит себя на мысли, что ради этого момента жил. Сигарета никогда не покидает его рук, а взгляд пронзителен. Неотрывен. Следит только за одним единственным человеком.       Даже спустя столько лет его волосы такого же цвета, как Рома запомнил. Он так же носит очки, но таких глубоких синяков под глазами у него никогда не было. Человек, на которого смотрел Рома, был худым и сидел в инвалидном кресле. Он не кивал, не говорил — его губы были неподвижны — только смотрел куда-то в сторону.       Родители Антона Петрова сидели со своим сыном в дальней части парка при больнице. Преимущество этого места было в том, что тут почти никого нет, и низкий забор, обнесенный колючей проволокой. Наверняка та была под постоянным напряжением. Рома совершенно случайно оказался на холме за пределами стен клиники, но как хорошо и удачно он смотрел на Антона Петрова.       Первая встреча спустя девятнадцать лет. Снова они — по разные стороны.       Тогда — городской мальчишка и местный гопник.       Сейчас — больной душой и невменяемый пациент без дома и до озверения уставший мужчина.       Кажется, уставший мужчина только что бесповоротно растерял все свои силы жить. Боги, как Роман Пятифанов устал.