до самого последнего слова

      тихие голоса наполняют комнату: это был очередной выматывающий во всех смыслах день, наполненный какой-то по счету промо записью. все они вымотались, хотя, кажется, когда уставать, ведь только недавно прогремели последние концерты – показано самое грандиозное шоу, которое они когда-либо давали своим фанатам. тур длиною в год каждый из них прожил по-своему – но неизменно невероятно счастливо – тысячи людей озаряли их своей любовью не хуже прожекторов на огромной сцене. мало было бы сказать, что они просто счастливы – это было чувство «мы наконец сделали это», которое теплится в их груди и по сей день, даже в самый обыкновенный вечер, перетекший из загруженного дня съемок.       металлические палочки звенели о чашки слишком усиленно, как показалось минхо, но он не то чтобы протестовал – это их первый, и совместный, прием пищи за сегодня. расписание и правда загружено.       – передай мне ложку, пожалуйста, – доносится до него сквозь пелену задумчивости, и он наконец выныривает из своих мыслей, чтобы протянуть кому-то из парней столовый прибор, особо не обращая внимания на этот жест. после он об этом, вероятно, и не вспомнит.       – лино-щи, ты сегодня в своих мыслях, – чан устало хрустит шеей, болезненно жмурясь – все таки нужно ещё раз напомнить ему приобрести ортопедическую подушку. или сразу отправить на какой-нибудь лечебный курс. да, он так и сделает, только если не забудет.       минхо кивает сам себе, забывая ответить на чужой вопрос. редким было то, что они вот так все вместе собирались поесть, пусть даже в чьем-то общежитии, потому что после окончания дневного расписания каждый разбредался кто куда, на свои закрепленные, так сказать, позиции – сынмин с чонином брали дополнительные уроки вокала, возвращаясь поздно ночью, танцоры, в том числе и минхо, закрывались в комнате для практик, а трирача – в своей студии. и они все, несомненно, не находили времени на прием пищи, забывали, а некоторые – так вообще соблюдали диеты, что еще хуже. ли это понимал, ведь сам относился к последним, и, быть может, немного к первым, потому что тоже терял счет времени, занимаясь танцами.       тем не менее, несмотря на всё это, в этот раз все каким-то образом оказались в общежитии старших – чана, чанбина, хенджина и джисона – трапезничая и тихонько переговариваясь между собой, что тоже было непривычным, ведь большинство времени на съемках парни вели себя громко.       минхо поднял взгляд от своего почти что пустого контейнера быстрой доставки, окидывая помещение взглядом: хенджин залипал в телефоне, пережевывая свой ужин, младшие о чем-то шушукались, чанбин с чаном справа обсуждали какие-то биты; встретившись глазами с джисоном, сидящим напротив него, он непонятливо захлопал глазами. пока на фоне мерно протекали разговоры, минхо перевёл глаза ниже, смотря на расковыренную еду в чужой миске. палочки были почти наполовину в остром соусе, который стоял аккурат между ними, салат и закуски беспорядочно перемешаны между собой, стакан с водой стоит нетронутым.       – ты не ешь? – не контролируя свой строгий низкий голос, как гром среди ясного неба прозвучали слова в относительной тишине кухни, и все заинтересованно посмотрели на старшего.       джисон, до этого мирно сидящий и внимающий посторонним голосам, вытянулся словно по струнке, вмиг приняв невозмутимую позу, схватившись за стакан.       –...что? – притворно-небрежно спросил он хриплым голосом.       хенджин убрал телефон.       – ты не съел практически ничего, почему? – продолжил он, не замечая на себе подозрительные взгляды чана и чанбина.       – что ты говоришь, хен? – начал нервничать младший, отбивая одному ему известный ритм своими черными стрижеными ногтями по стеклянному стакану.       – правда, лино, что случилось? – голос лидера обратил внимание минхо на себя, оба нахмурились.       – джисон не ест, разве ты не видишь-       – может, у него нет аппетита или он поел ранее. лино, не дави на него, что с тобой происходит? – очевидно не получив ответа от пялящегося на младшего ли, бан вздохнул, обращаясь ко всем остальным своим тихим сдержанным голосом: – все в порядке, продолжайте есть.       до конца ужина джисон стыдливо прятал глаза в свою тарелку, продолжая ковыряться в ней.       старший, не сказав ни слова, вызвался вымыть посуду за всех, и даже если его смерили вопросительными взглядами, он отмахнулся. это было его своеобразным извинением за свою выходку. чан поймет.       возможно, было бы странно – обращать внимание на любые мелкие детали других мемберов, но это при условии, если бы минхо не был минхо. но это все еще он – чудаковатый хён, заботящийся о своих младших. все в порядке. он в порядке. в отличие от джисона.       пока он самозабвенно намыливал грязную тарелку, мысли кружились в его голове со скоростью света, опережая одна другую: от «и что ты взъелся сегодня на всех?» и до «но джисон правда не ел сегодня», «вдруг у него действительно нет аппетита?». но мозг будто специально подкидывал картинки джисона, уходящего из комнаты ожидания каждый раз, когда стафф приносил им доставку, или волшебным образом оказывающимся «наевшимся» после изнуренного прогона хореографии. это было непривычно, хотя с виду, вроде бы, ничего не поменялось – джисон всё еще оставался джисоном – ярким, смешным, громким и поднимающим другим настроение. за исключением одного пункта – он, кажется, не ел.       встряхнув головой, как и последней чистой тарелкой, избавляя ее от капель воды, а себя – от мыслей, минхо прислушался, обнаруживая тишину. вероятно, каждый вернулся в свою комнату, а его младшие – в свое общежитие. бросив взгляд на часы, он удостоверился, что стрелки еще не перебежали за двенадцать, и стоило бы отправиться на персональную тренировку перед сном, снова взявшись за свое тело, но этим вечером вырисовывались другие планы.       потянувшись на носочках и одернув безразмерную футболку, ли беззвучно протопал до комнаты младшего, несмело постучав. ответом ему послужило такое привычное приглушенное мычание, заставляющее сонного после плотного ужина минхо улыбнуться. зайдя в комнату, его встретила практически кромешная темнота и духота, а еще чье-то ленивое копошение в районе кровати.       – хенджин, ну я же говорил, что зарядка на кухне, я уже сплю, – неразборчивое монотонное бормотание доносилось из под толщи одеял и подушек, и минхо бросил бы свою затею поговорить с ним, покинул комнату под видом хенджина, возвращаясь в свою, но... нет, минхо это минхо, стоящий на своем до последнего, поэтому он прочищает горло, произнося:       – это я.       копошение одеяла становится более интенсивным, джисон, по-видимому, пытается выползти из этого тёплого кокона. наконец, прикроватная лампа включается, подсвечивая сконфуженно-сонного хана, сменившего футболку на мягкую толстовку, растрепанного и такого, такого...       – приве-       – что происходит? – в лоб кидает он, оставаясь на своем месте. в любой другой день ли завалился бы к нему в кровать, прося «сдвинуться подальше, мои ноги не вмещаются», но сейчас комната вмиг пропиталась напряжением, витающим между ними.       младший промаргивается, сгоняя сон, который он, вероятно, созерцал до его прихода, и садится. ворот толстовки съезжает вниз, оголяя ярко выраженные ключицы, и минхо невольно окидывает человека перед собой сканирующим взглядом: плечи, широкие, но немного костлявые, прорезаются сквозь одежду, талия под одеялом наверняка совсем мизерная, девчачья, а ноги худые. минхо старается не пририсовывать болезненно-уставший вид младшему в своей голове, но он, почему-то, рисуется сам.       – джисон, ты же хочешь рассказать, я вижу. что случилось? – снова повторяет вопрос, пытливо смотря на джисона.       тот совсем не шевелится, сглатывает и напрягается, но после вздыхает как-то совсем обреченно, шепча:       – не понимаю, что ты хочешь узнать, хен. я в порядке. просто устал и, вот, решил раньше лечь спать, – это ложь. минхо видит его насквозь, минхо знает его насквозь, от головы до пят, уже несколько лет. и джисон тоже знает. знает, что врет, знает, что старший это понял, но по какой-то причине все еще не хочет открываться ему. тогда ли решает действовать ва-банк:       – ладно. тогда я ухожу. доброй но-       – минхо, – тихий голос останавливает его.       потянувшись было к дверной ручке, он разворачивается обратно. пытливый взгляд снова направлен на хана.       – и что ты хочешь мне рассказать? – шепчет минхо, приближаясь к чужому месту комфорта. он присаживается на край кровати, скрещивая ноги на матрасе.       комната вновь погружается в тишину, и на этот раз она похожа на затишье перед предстоящей бурей. они оба боятся своих же слов, собирающихся на кончике языка, но, в отличие от младшего, ли хотя бы начал этот разговор.       – я не знаю, – просто отвечает джисон, укутываясь поверх толстовки капюшоном и теплым одеялом, скрываясь от всего мира. он продолжает сонно моргать, залипая на пододеяльник с, кажется, ромашками, и нервно покусывает нижнюю губу, делая ту еще более пухлой.       – джисон...       – нет, хен, я хочу рассказать, – собирается с силами, – но не могу, – выдыхает в конце концов он.       – почему нет?       ли придвигается ближе, стукая их колени друг об друга и укладывая голову на свои. джисон сконфуженно моргает, но продолжает, уже намного тише шепча:       – потому что. потому что не ты. хен, ты отвечаешь за танцы, постоянно пропадаешь в студии, иногда заходишь к чану записаться на демку. ты... у тебя много всего сейчас, и я не могу вывалить на тебя еще и... это, – под конец он совершенно обиженно бурчит на самого себя, надувая губы, и мотает головой.       старший, сидя неподвижно еще какое-то время, вдруг наваливается на джисона с объятиями, который удивленно пищит, но принимает такой редкий тактильный контакт от своего хена. он укладывает его голову на своей груди, прикрывая глаза, уже собираясь снова уснуть, потому что думает, что минхо, наконец, отставил этот разговор на потом, но тот все таки говорит:       – джисон-а, мы все сейчас работаем, и поверь мне, тебе лучше делиться с хеном всем, чем умалчивать о чем-то.       чувствуя, что это не убедило младшего, так как тот все еще упорно молчит, он продолжает:       – сони, правда, ты можешь рассказывать мне всё. я обещаю, что попробую помочь, – и после этих тихих слов он слышит, хотя скорее чувствует, как всхлипывает младший, содрогаясь грудью. он поднимается, заглядывая в чужие мокрые глаза, и ласково улыбается.       – ну, сони, все хорошо. я здесь. иди сюда, – он вновь обнимает это исхудавшее тело, прикрытое тканью одеяла, и раскачивает его из стороны в сторону, успокаивая. даже через все слои одежды ли нащупывает выпирающие ребра, позвонки и дрожащие острые плечи.       минхо такой, такой чертовски слепой. почему он был таким слепым, если не замечал, что с его самым дорогим человеком происходит это?       – мне... мне страшно, – когда всхлипы становятся тише, младший начинает задушенно говорить, будто невероятно большой ком в горле мешает ему это делать, – я не могу есть при других. раньше... мог, но после тура, где было так много незнакомых людей, которые постоянно чуть ли не в рот мне смотрели, я... так испугался, хен. у меня нет аппетита и я... – ли гладит и гладит дрожащее, уставшее тело, почесывает волосы, заправляя мешающиеся светлые пряди за уши, и слушает. пока джисон говорит, впредь минхо будет слушать его до самого его последнего слова.       – хены ничего не говорят, потому что в студии мы никогда не едим, только редко, но тогда я просто говорю, что ухожу в общежитие. и на записях я стараюсь есть через силу, чтобы не было вопросов... – он замолкает, и минхо понимает, что следующие слова собираются выбить весь воздух из лёгких обоих, – но после меня всегда тошнит. хен, хен, мне так страшно. мне страшно.       сердце замирает в груди, падая куда-то к желудку. вот почему он убегает перед записями выступлений, вот почему он делает вид, что глотает свой американо, когда на самом деле не выпивает и глотка. вот почему стилисты теперь дают одежду на размер меньше, не задавая вопросов.       вдруг жгучая злость вскипает в нем, побуждая стиснуть хрупкое тело в своих руках сильнее – никто, никто из них не замечал того, что хан отсиживается в туалете, что плачет ночью, возможно, из-за невозможности поесть, из-за чужих взглядов, из-за неуверенности, из-за страха. опомнившись, он тут же отстраняется, заглядывая в такие грустные, полные надежды, родные глаза этого маленького человека. слезы застилают глаза, но минхо изо всех сил сдерживается, лишь хмурится и с надломом произносит:       – сони.       и первые слезы все таки скатываются с его густых ресниц, смешиваются с чужими мокрыми дорожками на уже не таких пухлых щеках, когда их губы встречаются в отчаянном, горьком поцелуе.       минхо клянется – пока джисон говорит, впредь он будет слушать его до самого его последнего слова.       до их последнего вздоха.