Смешно

      Рома сел за стол. Его уже ждала фиолетовая кружка с горячим кофе. Воздух вокруг был свежим, пахло цветами и ранним утром после грозы. Ходили часы на стене. Тик-так. Тик. Так. Тик-так. Тик-так, тик-так. Тик. Тик-так.       Рома улыбнулся, отхлёбывая из кружки. Немного кофе пролилось на фиолетовую скатерть, когда он, как-то слишком резко и неосторожно, поставил её на стол. А ветерок тихо покачивал занавески на окне; он влетал в комнату словно призрак и словно призрак отступал на улицу. Так же было и двадцать лет назад: ветер трепал занавеску, когда Рома вошёл в комнату Антона в последний раз. Занавеска была фиолетовой, но в свете заката фиолетовым казалось всё — рубашка, не застёгнутая до конца, зеркало, эти глаза… кожа, казалось, тоже отливала в фиолетовый; и только сухие губы Антона оставались неправильного розовато-красного цвета.       Полина вошла на кухню. Двадцать лет назад она была другой, а теперь её лицо осунулось, под глазами залегли мешки и сердце окончательно окаменело. Рома хохотнул. Двадцать лет он считал себя больным на всю голову семьянином, убеждённым гетеросексуалом и «настоящим мужиком». У него есть дети. И пузатые собутыльники с блестящими лысинами. И ипотека. И жена, которая старательно делает вид, что не мечтает закопать его живьём в лесу. Отхлебнув ещё немного кофе, Рома понял, что сейчас подавится от смеха и забрызгает всю скатерть. Полина, конечно, не даст ему за это подзатыльник. Нет. Не-а.       На секунду Рома представил, что рядом с ним, печально помешивая чай, сидит не жена, а Антон… Ох этот Антон! Рома часто задумывался, каким он стал. Наверняка он всё так же красив и застенчив. Наверняка больше не носит очки, не жмурится, смущаясь, не заикается… На самом деле, Рома представлял его на месте Полины даже в постели. Он думал: что было бы, если двадцать лет назад вместо этой колючей фразы «Грязный пидорас!» он ответил на поцелуй. Тогда он не лежал бы вечерами на диване, слушая крики маленьких… детей, с которыми любимая жёнушка справляется в гордом одиночестве. Не задерживался бы на работе допоздна, лишь бы подольше не появляться в маленькой квартирке на окраине серого города. Не бухал бы с пацанами в гараже, мечтая запить алкоголем всё своё счастье.       В фиолетовых снах он видел постоянно — влажные от слёз радости глаза Тоши, трясущиеся пальцы, что слишком долго пытаются расстегнуть ширинку, лёгкий румянец, из-за которого веснушки становятся ярче. Антон мучал его каждую ночь и каждый день. Сильнее холодных улиц, убийственно-безразличного взгляда Полины, испуганных лиц дочерей и смрада, которым несло из подъезда.       Он мечтал об Антоне, но любовью это назвать не мог. Какая такая любовь после нескольких лет игнорирования писем, переезда и бесконечно тянущихся дней, которые превратили его в это? В это чрезмерно счастливое существо, всего-то и пытающееся, что выжить. Мечты об Антоне были и будут болезнью. Не потому, что они «пидорские». Потому что прошло уже двадцать лет, а Рома всё ещё вспоминает мальчика, так и оставшегося застенчивым ботаником там, в маленьком селе у леса.