Дорога в жизнь

      Колеса джипа дребезжат, въедаясь в покрытую пыльным гравием давно заброшенную пригородную дорогу где-то на окраинах Альбукерке. Машина подпрыгивает на ухабах с грохотом и треском, но водитель даже не пытается притормозить, безжалостно давя на педаль газа и до упора выкручивая руль, чтобы не увязнуть на обочине, уже почти неотличимой от дорожного полотна.       Марджи еще крепче обхватывает побелевшими пальцами потолочную ручку. Разбитая дорога качает машину, как суденышко, оказавшееся во власти девятого вала. Кочка за кочкой, подъем за спуском, пока внутри не начинает подниматься волна тошноты.       – Тормози, – шепчет она, не в силах больше выносить это.       Он не реагирует. Только челюсти сжимаются сильнее, еще четче очерчиваются контуры ярко выраженных скул, а руки, шершавые и покрытые мозолями, вцепляются в руль. Завороженная, Марджи неотрывно смотрит на них, а точнее – на грязь под ногтями, похожую на застарелую кровь, но тут желудок снова подскакивает к горлу, и на этот раз она орет:       – Тормози, черт тебя дери!       Машина останавливается как вкопанная, и ее резко бросает вперед. Ремни врезаются в тело, дыхание перехватывает, но она, не обращая внимание на боль, выскакивает из машины и, согнувшись пополам, падает на колени прямо у пассажирской дверцы. Ее выворачивает а когда желудок наконец перестает сводить спазмами, Марджи долго смотрит на лужицу рвоты, застывшую на не пропускающей влагу пересохшей земле. Она еще может различить в ней остатки ужина – как напоминание о той жизни, что была у нее вчера и бесследно исчезла сегодня.       – Садись обратно, – раздается хриплый голос сбоку от нее. Марджи подскакивает, но снова падает и отползает назад, не отрывая от него взгляда.       – Нет, не сяду! – кричит она, испуганно сознавая, что голос предательски дрожит. – Я никуда не поеду, пока ты не скажешь, кто ты, мать твою, такой!       – Садись в машину, – устало повторяет он и делает шаг по направлению к ней.       Рука отточенным жестом ныряет под отворот джинсов. Лезвие ножа ослепительной вспышкой сверкает в свете холодного, иссушающего солнца.       – Не подходи, – предупреждает она и понадежнее перехватывает нож.       Он сипло смеется, а нож вылетает из ее руки – словно кто-то подтянул его к себе на невидимой резинке, как йо-йо.       Марджи все еще чувствует осиротевшей ладонью холод рукоятки и непонимающе смотрит на лежащий футах в трех от нее нож, а когда поворачивает голову, видит прямо перед собой лицо своего спутника. Он склоняется над ней, глядя ей в глаза – пристально и бездвижно, как преданный пес или хищник, готовящийся напасть, давая ей целую вечность, чтобы она впервые смогла как следует рассмотреть его лицо.       Ему лет тридцать, а может быть, сорок: в свои шестнадцать она не видит разницы. Темные глаза, заостренные черты когда-то красивого, но загрубевшего лица, в которых ей чудится нечто знакомое.       – Хочешь знать, кто я такой? – тихо спрашивает он, не моргая. – Я – твой последний шанс.       Он выпрямляется и, приложив ладонь к глазам, смотрит на пустую дорогу.       Марджи торопливо встает, чтобы не чувствовать себя такой исчезающе маленькой.       – Ты пришел из ниоткуда, схватил меня и посадил в машину, – говорит она, зачем-то пересказывая события, известные им обоим. – Ты не дал мне попрощаться с отцом. – Ее голос ломается, переходя в короткое судорожное рыдание.       – Это неважно, – равнодушно говорит незнакомец. – Они все скоро умрут.       – Кто все?       – Все. Умрут так же, как и он.       Рыдание переходит в лающий смех.       – От пневмонии?       – От вируса.       По лезвию ножа соблазнительно прыгают солнечные зайчики, перескакивая с него на гладкие валуны и красноватую каменную пыль, но Марджи бросает затею подобраться поближе к оружию. Где-то вдалеке раздаются раскатистые вопли сирен. Сквозь плотный, тяжелый воздух продираются другие звуки – это чей-то голос, искаженный громким динамиком, но она не может разобрать слов.       – Садись в машину. – В его голосе явно слышится раздражение. – Мы почти у границы. Нам надо ехать.       – Куда? – кричит Марджи вслед его удаляющейся спине. Он останавливается, но вместо ответа лишь поводит плечами.       В следующий раз он тормозит только тогда, когда на пустыню опускаются сумерки, а дорога перед ними упирается в резкий каменистый подъем.       Незнакомец молча достает из багажника рюкзак и сумку и равнодушно бросает служивший им пристанищем джип прямо на дороге, с открытой дверцей. Марджи без удивления наблюдает, как мужчина засовывает за пояс джинсов пистолет, и семенит вслед за ним.       Они петляют по горам до поздней ночи, то и дело съезжая по каменистой крошке вниз и обдирая об нее кожу. Когда впереди начинают вдруг вспыхивают огни, Марджи едва различает их: от усталости перед глазами плывет, а голова не соображает, и только инстинкт самосохранения продолжает гнать ее вперед.       Огни оказываются светом фар огромного черного внедорожника, около которого курят двое опасного вида мексиканцев.       К изумлению Марджи, один из них резко бросает сигарету и обращается к ее спутнику по-английски:       – Добрый вечер, Кэтрин.       А потом переходит на испанский, и познаний Марджи хватает только на то, чтобы вычленить несколько знакомых слов: «благодарность», «ваш муж» и «картель».       После недолгого разговора им помогают перебраться через забор. Через пару километров их встречает спрятанная за брошенной хижиной новенькая машина.       Шоссе тянется и тянется вперед, вдоль пустынных скал и одиноких кактусов, разматываясь, как бесконечный клубок ниток. Впереди начинает брезжить рассвет – точной такой же, как вчера, такой же, как на другой стороне границы, такой же, как в прошлой жизни.       – «Кэтрин»? – спрашивает Марджи. – Что это была за фигня? – Отрывистые, колючие слова рикошетом отлетают от его молчания. Она морщится и беспомощно просит: – Я больше не буду спрашивать, кто ты. Но хотя бы скажи, как тебя зовут.       – Ты можешь звать меня Уильям, – отвечает он, пригладив волосы покрытой грязью и ссадинами рукой. – И я везу тебя к нашей матери.