Истинное предназначение

В квартире стояла давящая, гробовая тишина. Она висела в воздухе густым, почти осязаемым полотном. Чу Ваньнин готов был отдать что угодно, лишь бы ее разорвать. Чтобы его уши заполнил любой шум: грохот музыки, шум вечеринки, смех чужих голосов, даже раздражающий гул города за большим окном. Все, лишь бы не этот давящий звон в ушах, не это безмолвие, в котором он начинал уже слышать свои навязчивые мысли. Он, обычно такой сдержанный, ощущал нестерпимую потребность выговориться, вывалить наружу все, что накопилось внутри, обнажить свою израненную душу и сердце. Лишь бы не оставаться наедине с этой пустотой. Мо Жаня не было дома уже три дня. Или четыре? Черт его знает. Ваньнин сбился со счета. Время стало липкой, тягучей массой, в которой он тонул. Одиночество съедало изнутри, оно было отравлено неведением: где он, что с ним, жив ли? Но хуже всего была тишина в телефоне. Ни одного ответа на сообщения, ни одного звонка в ответ на отчаянные попытки дозвониться. И это было так несвойственно Мо Жаню. В их отношениях инициативу на себя брал он, считывая малейшие желания Ваньнина с полуслова, с полувзгляда. Сам же Чу Ваньнин редко проявлял инициативу, мешала природная гордость и некоторое смущение, почти детская вера в то, что его и так понимают без слов. В конце концов Мо Жань был его первым в жизни партнером. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Ход часов в абсолютной тишине тоже сводил с ума. Чу Ваньнин просидел так все эти дни, буквально пригвожденный к постели ожиданием, которое медленно, но верно перерастало в отчаяние. Кажется, он впервые за много лет попросил у Сюэ Чжэнъюна выходной. Тот сразу же согласился, но, как хороший начальник и старый друг, не смог удержаться от вопросов. — Все в порядке, Юйхэн? — спрашивает Сюэ Чжэнъюн своим привычно бодрым голосом. — Не натворил ли чего мой негодный племянник? Как проницательно. — Конечно нет, все хорошо, — голос Ваньнина прозвучал удивительно ровно. — Я просто приболел. А-жань часто задерживается на работе, — ложь, которую он тут же подкрепил легким, сухим покашливанием. — Лечись, ты нам нужен, сам это знаешь. Скажу этому негоднику, чтобы лучше о тебе заботился, а то знаю я твою самостоятельность. Сам приду и буду тебя выхаживать. — Помилуй, Чжэнъюн, я еще хочу жить, — в трубке прозвучал легкий, почти искренний смех Ваньнина. — За что ты меня так? — ответил взаимный смех Сюэ Чжэнъюна. — Выздоравливай. Я позже свяжусь с Мо Жанем. — Спасибо, удачи. Разговор был закончен. Ваньнин лишь надеялся, что его ложь не раскроют. Он никогда не умел врать, а Сюэ Чжэнъюн, при всей своей внешней беспечности, был чертовски проницательным и умным человеком. Лишь Мо Жань верил ему безоговорочно. Поначалу. Верил, что Ваньнину не больно, что он не хочет тех сладких пирожных, что не ревнует к коллегам и тому помощнику юнцу, больше похожего на красивую девицу. Но прошли месяцы, и Мо Жань научился читать его как открытую книгу. Он знал каждую морщинку усталости, каждый оттенок грусти в его глазах. Он был словно на ладони Мо Жаня. Такой маленький, прозрачный, беззащитный. Невозможно было укрыться от ощущения, что Мо Жань умеет читать мысли. Сейчас же он лежал посреди огромной, холодной кровати, свернувшись калачиком, как эмбрион, отрезанный от всего мира. К груди он прижимал телефон и старую, мягкую футболку Мо Жаня, которая, казалась, сохранила смесь запахов из дорогого одеколона, кожи и чего-то неуловимо, болезненно родного. На самом Ваньнине была другая футболка супруга. Это создавало глупое, призрачное ощущение присутствия и тепла, которого так не хватало ему. Он чувствовал себя таким жалким и отчаявшимся из-за этой слабости. Но что он мог поделать, если любил? Он действительно любит Мо Жаня. До головокружения, до слез, сжимающих горло в тиски. До сорванного голоса и сотрясающего блаженства в темноте их спальни, до побелевших костяшек пальцев, впившихся в простыни, когда Мо Жань касался самых чувствительных мест его души и тела. Любил, закрывая глаза на то, что его называли чужим именем в минуты блаженства. Любил, стараясь не замечать чужого, слишком сладкого и навязчивого парфюма, который все чаще и чаще прилипал к одежде его мужа. В уголках глаз собралась предательская влага. Соленые слезы потекли по бледным, измученным щекам, оставляя на подушке влажные следы. Из груди вырвался тихий, сдавленный всхлип, который тут же заглушило урчание пустого желудка. Дни смешались в одно целое, и Ваньнин не мог вспомнить, когда он ел в последний раз. Стоило бы подняться и съесть хоть что-нибудь, но силы иссякли настолько, что даже взглянуть на время в телефоне казалось невероятным подвигом. Если бы тот завибрировал, возвестив о сообщении от Мо Жаня, Ваньнин нашел бы в себе силы мгновенно ответить. Но в строке уведомлений было пусто. Лишь старые сообщения Сюэ Чжэнъюна и его сына Сюэ Мэна, который работал вместе с ними, и ему почему-то особенно сильно полюбился Ваньнин. Вместо уведомления в тишине прогремел резкий, знакомый звук — звон ключей в замке, а затем тяжелый хлопок входной двери. — Ваньнин! — из прихожей донесся недовольный, хриплый голос. Мо Жань. Наконец-то он пришел. Потребовалось нечеловеческое усилие, чтобы подняться с кровати. Тело, и без того хрупкое, ослабло от голода и переживаний до состояния ваты. Но он собрал остатки сил в комок. Сейчас он увидит его, убедится, что с ним все в порядке, и скажет, как ждал. Мо Жань должен это оценить. — Привет, — выдохнул Ваньнин, появляясь в дверях спальни. На его губах дрожала едва заметная, но искренняя улыбка облегчения. Наконец-то он видит его. Целого. Невредимого. Все его тревоги были напрасны. Ему хотелось броситься в объятия, вжаться в этот знакомый силуэт, почувствовать родной запах, но ноги едва держали. Он оперся о косяк, чтобы не упасть, светясь тихой радостью. — Где ты был? Я переживал. От тебя не было ни одного сообщения за все время. — Тебя это ебет? — голос Мо Жаня был ледяным и полным презрения. — Не верю, что такой высокомерный и сдержанный Чу Ваньнин будет переживать о какой-то глупой псине. — Мо Жань… — Ваньнин распахнул глаза от шока. — Что с тобой? Я правда волновался. Ты пропал на несколько дней и даже не предупредил. Я не знал, что и думать. — И что же ты думал? — Мо Жань медленно приближался, и в его фиолетовых, обычно таких выразительных глазах горели холодные, злобные искры. — Что я на работе? В командировке без связи? Или, может, искал нам квартиру побольше, как мы хотели? Последние слова ударили прямо в сердце. Они действительно мечтали о более просторном доме. — Хочешь узнать, чем я занимался на самом деле эту неделю? — Мо Жань остановился вплотную, его дыхание обожгло кожу Ваньнина. В глазах супруга горели злобные искры; смотреть в красивые фиолетовые глаза становилось не просто страшно, а жутко. Чу Ваньнин едва заметно кивнул, предчувствуя недоброе. — Я ходил на свидания с Ши Мэем. А потом мы трахались. — Он сделал паузу, наслаждаясь эффектом. — Нет, не так. Мы занимались любовью. Я люблю Ши Мэя. Неужели ты настолько слеп, что не замечал измен? Конечно, замечал. Знал. Каждую фальшивую ноту в его голосе, каждый взгляд, устремленный в пустоту. Но ему было страшно даже начать этот разговор. — За что ты так со мной? — Ваньнин покачал головой, быстро смахивая новую предательскую слезу. — Ты правда не понимаешь? — последовал еще один кивок Ваньнина. И тут же оглушительный хлопок. Удар был настолько сильным, что Ваньнин отлетел к стене, тяжело ударившись спиной о край массивного шкафа. Острая боль пронзила позвоночник, на мгновение в ногах возникло онемение. Он сполз на пол, едва дыша. Рука у Мо Жаня была действительно тяжелая. — Я всегда любил Ши Мэя, Ваньнин, — голос Мо Жаня звучал над ним, бесстрастно и методично. — А ты был нужен лишь как прикрытие перед дядей. Ему почему-то никогда не нравился мой настоящий выбор. Ты действительно верил, что я тебя люблю? Ваньнин молчал, прижавшись щекой к холодному паркету. Он никогда не скажет, что Ши Мэй всегда казался ему приторным и фальшивым. Таких людей любить легко. Они как хамелеоны, подстраивающиеся под любого, одновременно с этим меняют человеческое сознание так, как нужно им самим. Такие люди были самым страшным и сильным проклятием, от которого не было спасения. А любить Чу Ваньнина было тяжело. Он не гнется, он колючий, прямолинейный, но внутри… внутри он весь состоит из любви и нежности, которую нужно суметь разглядеть, а потом раскрыть. — Хватит притворяться. Вставай и иди в спальню. Я покажу тебе твое истинное предназначение. Но Ваньнин не мог встать. И это совершенно не из вредности или страха, что сейчас из него вытянут всю душу (он к этому привык за последние несколько месяцев), а просто потому, что он не мог, тело больше не слушалось от слабости, от шока и боли в спине. Главное, чтобы переломов не было, а ушибы пройдут. Он обязательно это переживет. — Я сказал, вставай! — терпение Мо Жаня лопнуло. Он грубо схватил Ваньнина под колени и понес в спальню, швырнув его на ту самую большую кровать, которая еще хранила призрачное тепло. Мо Вэйюй не тратил время на прелюдии. Его движения были резкими, лишенными и тени былой заботы. Одежда с Ваньнина была стянута грубо, почти срывая кожу. Его собственное тело обнажилось в следующее мгновение. Мо Жань опустился на него, оставляя на бледной коже не поцелуи, а отметины — синяки, укусы, багровые засосы. Это были не знаки страсти, а клеймо владения, смешанное с жаждой причинить боль и унижение. Ваньнин попытался отвернуться, зажмуриться, уйти в себя, но тело предательски реагировало на каждое прикосновение, даже самое жестокое. Ваньнин был бы не прочь оказать сопротивление, но тело было совершенно не на его стороне. Нн мог лишь отвернуть голову и зажмурить глаза. Когда Мо Жань, игнорируя всю подготовку, грубо вошел в него, Ваньнин вскрикнул от раздирающей, сухой боли. Она была такой острой, что на мгновение перекрыла весь стыд и унижение. — Как тебе, Ваньнин? Надеюсь, ты хорошо меня чувствуешь? — его голос прозвучал прямо у уха, горячий и ядовитый. — Похотливое… животное… — прошептал Ваньнин, впиваясь зубами в собственный кулак, чтобы заглушить стон. Он не хотел слышать свои жалкие стоны, даже если они от боли. — Но именно ты сейчас принимаешь меня и стонешь, — Мо Жань двигался с жестокой, размеренной силой, каждый толчок растягивал и рвал неготовые ткани. — Блять, какой же ты узкий. Но знаешь что? Ши Мэй принимал меня гораздо лучше. Боль. Физическая, разрывающая на части, сливалась с моральной в один сплошной огненный шквал. Раньше Мо Жань тоже не был с ним нежен, но он никогда не переходил границы, всегда тщательно подготавливая его и заботясь после. Сейчас от этого не осталось и следа. Лишь холодная ярость и желание унизить. Мо Жань грубо брал его. Чу Ваньнин получал пощечины, от которых звенело в ушах, а потом следовали поцелуи, больше похожие на укусы, лишенные всяких чувств. Ваньнин уткнулся лицом в подушку, его длинные волосы растрепались по простыням. Он никогда еще не чувствовал себя таким обнаженным, таким опозоренным. Но Мо Жань, казалось, жаждал именно этого — видеть его унижение, пить его слезы. Мужчина наклонился и накрыл ртом губы Чу Ваньнина. Он целовал его так же грубо, как и трахал, абсолютно без чувств — лишь жадность и ненависть. Он становился все более неудержимым. Мо Жань выходил из тела Ваньнина и резко, без всякого предупреждения, вновь быстро в него входил. Сверху Ваньнин получал поцелуи, пощечины и засосы, а снизу — грубую хватку на талии, стекающую по бедрам кровь с каплей естественной смазки и грубые, невероятно грубые толчки. — Ваньнин? Слышишь меня? — его голос прозвучал почти ласково, и на долю секунды в груди Ваньнина вспыхнула безумная надежда. Но она умерла, не успев родиться. — С Ши Мэем трахаться намного круче. Он так красиво стонет. Он так прекрасен, когда отдается. Каждое слово впивалось острее ножа. Грубые толчки становились чаще, резче, безжалостнее. Тело Ваньнина было парализовано от боли, сознание начинало плыть. Темнота затягивала его, но это было не спасение, а иная форма пытки — лишенный зрения, он лишь острее чувствовал каждый жест, каждый удар, каждый сокрушительный толчок, достигавший самых глубин. — Мо Жань… — задушенный стон вырывается из горла. Ваньнину хотелось сказать, чтобы он молчал. Он мог бы трахать его сколько угодно, но лишь бы молчал и не сравнивал. — Ты так уродлив по сравнению с ним, Чу Ваньнин. Что внутренне, что внешне. Место соединения их тел нещадно болело, лишь кровь чуть смягчала ощущения, а лицо и тело горели из-за бесчисленного количества пощечин, засосов и укусов. — Мо Жань… остановись… Но его не слушали. Его ноги закинули на плечи, открывая под новым, мучительным углом. Боль достигла апогея. Сознание Ваньнина, искавшее спасения в небытии, наконец дрогнуло и поплыло в темноту. Ваньнин ненадолго отключился, но даже беспамятство не было милостью. Очнулся он от того, что движения внутри него не прекратились, лишь стали еще более яростными, будто его беспомощность лишь сильнее разожгла пламя. Мо Жань заметил, что он пришел в себя, и усмехнулся, жестко, без тепла. — Ваньнин полагал, что я остановлюсь? Ты в бессознательном виде еще больше меня возбуждаешь. Одной рукой Мо Жань обхватил влажное от слез и пота лицо Ваньнина, принудительно повернув к себе, и пробормотал: — Я сейчас кончу, Ваньнин. Сделаю это в тебя. Так просто ставит перед фактом. Бесчувственно выносит ему приговор. У Ваньнина не осталось сил даже на слезы. Он лишь задыхался, подавляя рыдания, когда внутри него разлилась горячая волна, завершая акт унижения. Отвращение и стыд накатили с новой силой. Он содрогнулся, чувствуя, как эта жидкость оскверняет его изнутри. — Запомни, — прозвучал над ним ледяной, отчетливый голос, когда Мо Жань поднялся с кровати. — Я люблю Ши Мэя и буду нежен только с ним. Ты же, Ваньнин, заслуживаешь лишь такого отношения. Если вообще заслуживаешь чего-то. Слова обожгли сильнее, чем любая физическая боль. Ваньнину смириться с изменами было проще, чем с этой холодной констатацией собственной полной, абсолютной ненужности. И все же, лежа в остывающих пятнах позора и боли, Чу Ваньнин знал одну вещь: он будет любить этого мужчину. Будет отдавать ему все, что тот захочет взять, до самого конца. Пока тот сам не решит выбросить его на свалку, как отработанный, никому не нужный материал.