О новообретениях и потерях

«Когда ты находишь того самого партнёра, страшнее всего начинаешь бояться не его ухода, а его смерти» — Лорен впервые услышала эту фразу когда ей едва исполнилось пятнадцать. Тогда, будучи не самым простым человеком с не самым простым характером, выкрученным гормонами на максимум, она не поняла. Фраза вспоминалась ею не раз в бытность их «лунных отношений». Когда чудом было дождаться его на рассвете, и Лорен могла часами ломать себе руки в ожидании, а потом целовать его так отчаянно, что, удивительно, как у них обоих не лопались губы. Она давно убедилась в том, что их любовь — самое настоящее чудо. Как и то, что им удалось выжить и построить семью. Этот брак, их общее будущее, рождение их детей. Всё это, если задуматься, так немыслимо. Ни она, ни Киран в юности ни за что не могли себе представить, что всё закончится так. После того, как они вместе прошли огонь, воду, ад и рай, Лорен была уверена, что теперь уже ничто и никогда не сумеет отобрать у неё Кирана. По правде говоря, после всех утрат она не была готова терять никого из близких. А его — своё сердце — и подавно. Лорен узнала, что такое терять, когда ей было пять лет. Киран ощущал вкус смерти с самого рождения. Эту правду жизни дитя улиц постигает ужасающе рано. Умирать не страшно. Всё рано или поздно заканчивается смертью. Он уже и не помнил, когда перестал её бояться. Нелепо болтаясь на границе выживания, из последний сил барахтаясь, словно крыса, сражаясь с голодом и холодом, бояться не проснуться утром — глупо. Гораздо страшнее было терять человека внутри себя, идя на поводу у желания выжить во чтобы то ни стало. Воровать, жечь, предавать. Обрывать нити чужих жизней. В самые тёмные времена он искренне верил, что хочет умереть. После смерти ему не нужно будет думать о том, на какую еще мерзость он решится ради куска хлеба и своей собственной жизни, как еще очернит и без того по плечи кровавые руки. После смерти не будет избиений и розг. Не будет крови и ужаса. Лишь со временем ему довелось понять, что то было отчаянное и запретное желание во что бы то ни стало жить и чувствовать себя живым. Проблески света давали ему понять, что худшее позади — а потому смысла бояться нет. Он побывал в аду, будучи совсем мальчишкой. Он стал его главным бесом. Однако судьба имеет свойство удивлять. И на каждого у неё свои собственные планы. — Па-па-а-а! — Софи сложила ладошки на манер рупора и подставила ко рту, дабы её было лучше слышно. — Папа, иди сюда! — она прыгала, попеременно крича и размахивая руками. Абсолютная чудачка. Любимая папина прелесть. — Сюда! Сюда! После того рокового разговора Софи, казалось, прикипела к нему лишь сильнее. Он не мог дать тому никакого логического объяснения, а потому привык отделываться самой простой и понятной из истин — когда любишь, можешь понять что угодно. А его дочь не чаяла в нём души. — Софи! Софи-и-и! — взбегая по тропинке, Киран едва не закашлялся от одышки, но умело то скрыл — его маленькие женщины услышат подобное за версту, и после с живого него не слезут. — Я тут, пап! — донеслось совсем рядом. Киран тут же юркнул вглубь их с Лорен маленькой Страны Чудес, в следующий пролёт тропы, оглядываясь и даваясь диву — как с годами разросся их сад. Как у Лорен, его Лорен, хватает сил и терпения? Уму непостижимо. А между тем возраст брал своё. По вискам росой пошла проседь, морщинки в углах глаз стали заметнее, а едва-едва различимые хмурые линии на лбу оформились в новые черты. Само собой, его красота никуда не делась. Лорен продолжала смотреть на мужа с таким благоговением, о котором Киран когда-то не смел мечтать. Саму ему видеть перемены было… забавно. Он мог подолгу разглядывать себя в зеркале и улыбаться, прослеживая контуры морщин, оставленных давно высохшими слезами и давно уже не сползающей с лица улыбкой. Но все же самую малость обижала эта дурацкая одышка. Ему становилось сложнее поспевать за Софией. Он так торопился жить, что и оглянуться не успел, как провел рядом с Лорен целые двадцать счастливых лет. Видел во снах пытки прошлого, и каждое утро радовался тому, что судьба даровала ему её. Их счастье. Их детей. А теперь в лёгких не хватает воздуха, когда он делает то, что совсем недавно составляло каждый его день. Бегает по лестнице наперегонки с Натом, тренируется с Софи и (пускай нечасто) устраивает с Лорен спарринги (впрочем, смотря о каких спаррингах речь). Он продолжал носить свою любимую женщину на руках, катать дочь на спине, а подросшего сына как-то раз умудрился посадить себе на плечи. Но возраст брал своё. Ему становилось тяжело быть тем Кираном Уайтом, которым он привык быть. Пускай это ничуть не мешает ему обманывать самого себя — и эта мысль заставила искреннее улыбнуться. Силуэт Софи показался на поляне, залитой светом, Киран в уме отметил — насколько же она похожа на Лорен. Что внешне, что характером: такая же упрямая и невозможная, такая же любимая и родная. Машет дочери руками, улыбаясь во все зубы. Бежит к ней, давит импульс в горле, и тут же лёгкие словно проволокой стягивает, душит, мучает, не даёт сделать вдох. От паники все в черте взгляда мутнеет, в носу свербит. Но Киран умудряется сдержаться, и даже не подаёт вида. — Что такое, дорогая? — голос ровен, когда Киран догоняет Софию. — Посмотри, какое чудо! Они великолепны, правда же? — девушка показывала на грядку Гиацинтов, с годами разросшуюся вместе с садом. Когда-то пучок цветов, теперь целое хорошенькое поле — и всё дело рук дочери. Белые, розовые, жёлтые, красные, голубые, все-все цвета. Не было лишь фиолетовых и синих. Это тоже было одним из способов принятия — Софи мало того, что принимала прошлое отца, она гордилась им и тем, каким человеком он сумел стать. И, пускай гиацинты продолжали напоминать о самом плохом, на те, что выращены дочерью, он смотрел спокойно. — Зацвели наконец-то! Я думал, не дождусь, — сознался он. — До чего же они у тебя прекрасные! Лучшие гиацинты в королевстве! Софи вскинула бровь, складывая руки на груди. — Ты льстишь мне. Киран рассмеялся. В такие моменты она была особенно похожа на Лорен. — Нет же, — забавно склоняя голову, как кот. — Твои гиацинты совсем другие, не похожи на те, что украшают улицы и герб. Они по-настоящему величественные, и пахнут не так удушающе. Может, дело в том, что у тебя лёгкая рука? — Не такая лёгкая, как у мамы, — Софи вздохнула, невольно заглядываясь на лианы глицинии, увешивающие каркас беседки. — Кажется, что все, чего она коснётся, тут же расцветает. — Твоя мама не всегда была такой. Раньше ей удавалось так влиять только на меня, — он хихикнул, словно пьяный любовью мальчишка. — Коснулась — и я цвету. Софи хихикнула, легко перенимая его настроение, и хитро улыбнулась. — Думаешь, мне нужно найти парня — тогда всё под моими руками начнёт цвести? На лице у Кирана отразилось такое выражение, что Софи тут же схватилась за живот и громко-громко рассмеялась. Софи, его маленькая девочка, давно уже стала прекрасной молодой девушкой. Она умело сводила молодых людей с ума, ведь, пускай красотой она и пошла в маму, обаяние ей досталось исключительно отцовское. До сих пор ей чудом удавалось скрываться ухажёров от отца — с дюжину бедолаг Софи сберегла от роковой встречи с Фиолетовым Гиацинтов, которого всю жизнь нежно зовёт папой. Этот разговор они заводили множество тысяч раз. — Только не думай, что я не хочу, чтобы ты была счастлива. Или что не доверяю тому, что ты сможешь сделать правильный выбор, или что все ещё считаю тебя маленькой, хотя, конечно считаю, и всегда буду считать, но… — казалось, он лишь глубже себя закапывает. — Ты ведь понимаешь, да? — Ага, пап, конечно понимаю, — Софи сияла улыбкой. Киран с облегчением вздохнул. — Я очень хочу поскорее увидеть тебя в белом платье, кроха. Когда ты найдёшь того самого человека, с которым решишь связать свою судьбу, я стану самым счастливым отцом в мире, — он нежно улыбался, глядя на его такую взрослую малышку. — Но если он тебя обидит… — Не продолжай, — Софи мягко улыбнулась. Вместо ответа, Киран сравнялся с дочерью и предложил ей локоть. Софи, не зная, что на этот раз взбрело в его голову, привычно решила ему подыграть. И стоило ей взять Кирана за локоть, тот преквеличенно деловито проговорил: — Мисс, позвольте сопроводить вас до дома. И как только ему удалось усыпить бдительность дочери, Киран тут же отпустил её руку и рванул вперёд, крича вдогонку: «Наперегонки!» — Ну папа! Когда он добежал до дома, уступив Софии всего в несколько секунд, у него чуть не вывалились лёгкие. Приступом ужасающе страшного кашля он перепугал всех, но особенно напряглась Софи. Нечто в словах отца её тревожило, нечто, что она не была способна распознать, но отчётливо ощущала. Словно бы и он сам что-то чувствует. Что-то нехорошее, приближающееся так стремительно, что заставляет его оглядываться на прошлое и, больше всего, будущее. Думать о том, чего он ещё не успел сделать. Как бы далеко Софи ни прятала эти мысли, они сворачивались в кольцо у горла все плотнее и плотнее. Она поймала себя на том, что не просто чувствует приближение беды, она её ждёт. И отчаянно старается храбриться. Как назло, одновременно с этим ощущением ей стали приходить другие знаки. В Киране произошла лёгкая, едва заметная перемена — он стал ещё живее, ещё резвее и веселее, чем был раньше. Казалось, он пытается что-то наверстать и опередить, обогнать, кому-то что-то доказать. Словно враз он помолодел лет на десять, и ещё больше стал походить на мальчишку, каким никогда не переставал быть. Несколько раз она замечала в раковине кровь. Сгустки крови в сливе, кровавые следы на ободе раковины. Это могли быть последствия чистки зубов, или кто-то порезался, но нечто упрямо говорило: что-то плохое происходит. Что-то идёт не так. Софи терпеливо ждала, и присматривалась ещё внимательнее. Затем в одну из их с отцом тренировок, Киран страшно закашлялся, и паззл в голове Софии сложился. В последнее время она слышала этот кашель часто, очень часто. Отец всегда был здоров, а болел очень редко, по крайней мере, так ей казалось. Теперь он выглядел… Иначе. Глаза его лихорадочно блестели, а обычно смуглая кожа стала бледнее. Теперь они были одного цвета с Лорен, и бледнота красиво, но пугающе не здорово контрастировала с черновой волос. Их тренировки стали реже, и заканчивались очень быстро. Киран отчаянно скрывал усталость, но Софи замечала и врала, что ей самой нужно отдохнуть, прекрасно зная, что отцу остановиться не позволит упрямство. Она тревожно ждала худшего, постоянно молясь, чтобы всё и дальше было хорошо. А однажды ей приснился кошмар — там она увидела себя в белом платье, своего суженого, лица всех родных и любимых… Но там не было самого главного человека. На её свадьбе не было отца. *** Это началось, когда в очередном приступе, многие из которых Кирану более чем успешно удавалось скрывать, он закрылся в ванной чтобы хорошенько прокашляться. Изможденный, он отвёл волосы назад, и поднял взгляд на свое отражение. Всё его лицо было измазано кровью. Он взглянул на свою руку, в которую откашливался — та была в сгустках крови. Тогда у него подкосились ноги. Из-под них ушла земля. И он мгновенно всё понял. Совсем всё. Он уже болел однажды, когда был совсем маленьким. Тогда он едва-едва выжил, но, был уверен, что больше недуг не побеспокоит его никогда. По правде говоря, пережив столько всего, Киран считал, что уже ничто не возьмёт его. Он тупо пялился то на руку, то на свое отражение, и не мог понять, за что. За что. Годы счастья и покоя позволили ему по-настоящему расслабиться, поверить в то, что кошмар закончился, а теперь? Что теперь? Что он скажет Лорен? Как будет смотреть в глаза Софи? А Нат? Его маленький Нат — что будет с ним? Мысли лихорадочно сменяли одна другую, пока паника стягивала лёгкие проволокой. Становилось трудно дышать, и противиться этому чувству было невозможно. Слишком страшно, больно, тяжело. Всех этих чувств слишком много, чтобы уместиться в теле, и они его сожрут живьём, вылизав дочиста кости. Когда ему удалось опомниться, он беззвучно рыдал, свернувшись калачиком, и поочередно вжимался щеками в холодную плитку пола. Он наскоро отмыл кровь, в последний раз взглянув на себя в зеркало, и нацепил маску. Теперь это было не так легко, он давно разучился притворяться, ловко обходя углы, по котором Лорен могла распознать, где заканчивается правда и начинается ложь. Ещё задолго до появления на свет Ната и Софи. Ох… точно. Софи. Тяжелее всего будет провести его любимых женщин. Ведь солгать ему не удастся, а избежать ответа уж тем более. Отчего-то, Киран уверен был, что знал, чем всё кончится. И выход оставался лишь один — скрывать, пока то возможно. Однако, как бы Киран ни старался, все члены семьи враз заметили перемену, правда каждый чувствовал её по-своему. Лорен расценила происходящее как набег памяти на разум Кирана: один из множества уже происходивших ранее, по правде. Порой ужасы прошлого вновь начинали его сжирать, и тогда она сливалась с мужем в одно, позволяя ему питать ее любовью, ее силами, каких с лихвой хватит на них двоих, на всю их семью, если потребуется. Лорен знала: Киран, подпитываясь ее верой в них, восстановится и вновь станет ее сильным, упрямым, несгибаемым и самым любимым мужчиной. Однако отчего-то этого не происходило. Он был тих и подавлен большую часть времени, а фасад его при том обратно, пестрел откровенным притворством. Он был и весел, и шутлив, и столь же игрив, как когда они с Лорен только-только познакомились. Она знала его слишком хорошо, как и знала, что в этом мире нет ни единой невзгоды, с которой они не смогли бы справиться. А потому доверилась ему и, впервые за многие годы, выбрала молчать и смотреть. Стратегия дала свои плоды: спектакль не оборвался на прологе, а перетек в первый злополучный акт. Первой терпение кончилось у Софи. Она, вся изведенная тревогой, с исцарапанными локтями и спутанными от многочасового ворочания в кровати волосами двинулась к комнате брата. Тихонько постучалась. — Нат, спишь? Спустя секунд десять, когда София готова была уйти, последовал тихий ответ. — Заходи. Свет был потушен, но на прикроватном столике теплилась изможденная свеча. Она мгновенно раскусила его — Ната тоже мучила бессонница. — Почему не спишь? — она быстро забралась на постель, прижав колени к груди и стащив у Ната плед, которым тут же укрылась. Пока шла к нему через весь дом, продрогла. — Час поздний, а тебе наверняка рано вставать. ⁃ Мне часто не спится в последнее время, — задумчиво проговорил он. Губы Софи сжала тёплая улыбка. Раньше Нат бегал к ней, чуть что — когда грустно, когда плохо, когда страшно. Когда расшиб коленку. Когда обидели в школе. Когда снились кошмары. Теперь же они постепенно менялись местами — она приходила к нему, когда нуждалась в поддержке. Само его присутствие моментально успокаивало, и так происходило всегда, сколько она себя помнила, в особенности когда младший брат подрос. Они с мамой могли ругаться до посинения, и порой уладить бойни не мог даже отец, но Нат… стоило ему лишь войти в комнату, и словно на раскаленные угли нервов кто-то нежно лил теплую, а следом и прохладную воду. И теперь всякий раз, как ей было неспокойно, она невольно старалась быть поближе к брату. Так было легче пережить любую невзгоду. — И мне. Уже не первую ночь ворочаюсь, и засыпаю только под утро. Сегодня стало совсем невыносимо. — Понимаю, — мысли тащили его на глубину. Нат не сопротивлялся: позволял разуму плыть по течению. Он не барахтался, не старался судорожно всплыть — потому, пожалуй, ему и удавалось не тонуть. А Софи противилась, и мысли норовили поймать ее в воронку и утащить на дно самых страшных кошмаров. — О чем ты думаешь? — А ты? — О папе. С ним что-то не так. Он изменился в последнее время. Меня это пугает, — Софи сжимала руками край пледа, завороженно глядя на дотлевающую свечу. Воск пролился за пределы подсвечника, каплями улёгшись на столе. — Что-то плохое происходит. Ты чувствуешь? — Да. Чувствую, — пауза, в которой Софи растворяется. — Но я не знаю, и… если честно… Я тоже боюсь. Мне очень страшно. Софи сгребла плед, и подползла ближе к брату, устроившись головой на его плече. Нат неуклюже обнял ее за плечи. — Мне тоже страшно. С каждым днем все страшнее и страшнее, и это чувство меня убивает. Я вообще не могу спать. А днем постоянно думаю об этом. И папа… — Софи скривилась. — Он ни разу не солгал мне, но я все равно чувствую, что он лжёт. Так бывает? — она вновь взглянула на брата. А тот пытливо разглядывал увядающий огонь: воск расплавился до самого основания, и пламенный бутон едва-едва жил, питаясь верой. Но он всё равно умрёт, рано или поздно. — Ты что-то знаешь? Или просто чувствуешь? — Нат нежно погладил сестру по плечу, баюкая ее тревоги касанием. — Я… Не знаю. Возможно я видела что-то… — она замялась, не решаясь, боясь произнести вслух и опасаясь промолчать. — Я видела кровь на раковине. Почему-то меня это ужасно напугало. Может, он… — Не надо, — мягко, но достаточно твердо прервал её брат, взяв Софи за руку. Сжал её и опустил на укрытые пледом колени сестры. — Мы не знаем наверняка. Ты не хочешь обсудить это с мамой? — Нет. Нет, нет, конечно нет! — она выпуталась из его объятий, протестующе мотая головой из стороны в сторону, ее всю залихорадило и затрясло. — И ты ничего ей не говори, пожалуйста. Я боюсь. Я очень сильно боюсь. — Чего ты боишься? Неужели мамы? — изумился Нат. Софи была сама на себя не похожа, он редко видел её такой ошарашенной и сбитой с толку. — Я не знаю. Просто маме не нужно ничего говорить. У меня при одной мысли мурашки и ледяной пот, нет, нет, нет, — она вновь лихорадочно замотала головой, вся сотрясаемая паникой. Нат обнял её, силой унимая дрожь. Казалось, она успокоилась, дрожь отступила, и только лишь Нат успел выдохнуть… Как Софи горько заплакала. *** Нату было едва легче, чем Софии, но скрывал он это гораздо искуснее. У Кирана была особая связь с дочерью, но к маме с самого рождения был привязан именно Нат. С его появлением на свет Лорен ощутила, словно очень важная недостающая частичка её самой слилась с ней в одно. И она успокоилась. София каждой частичкой себя чувствовала весь тот ад, через который по собственной глупости в одиночестве проходит Киран. Нат же сердцем ощущал маму — и это было фатально. Лорен, не зная ничего, но в глубине души догадываясь, медленно и мучительно умирала вместе с мужем. Ей снова стали сниться кошмары, во снах мешалось всё: её пугающе-ранний траур по родителям и навсегда утерянному другу, многолетняя ненависть к себе и собственной нескончаемой скорби, которой с годами суждено было обернуться одержимостью, неоформившиеся, но тогда уже лижущие огнём чувства к Кирану, которые она долго не желала прощать себе, все те разы, когда она невольно делала ему больно, а затем с ужасом пожинала плоды своих трудов. Кошмаров в их любовной истории было предостаточно, и далеко не все они рассеялись, когда Призрачная Коса оказалась повержена. Прошлое оставило на них свои шрамы, и, пробыв с друг другом достаточно долго, они заново искали и завоевывали счастье, некогда недоступное им. Учились жить и помогали друг другу. Исцелению не виделось конца и по просшествии чёртовой кучи лет. Больше всего на свете Киран боялся, что не сумеет уберечь их с Лорен детей от всевозможных ужасов жизни. Он тревожно ждал плохого, и этого в нём не удалось исправить ни стараниям Лорен, ни неумолимому ходу времени. Сама мысль о том, что может случиться с Натаниэлем и Софией в его отсутствие очень долго сводила его с ума. С тех пор, как он в первый раз ощутил холод дыхания смерти, страх этот стал безумным. Кто станет отгонять от Софии ухажёров? Кто поможет Нату, когда юноша впервые влюбится, и чувства его собьют с ног? Какое моральное право он имеет оставлять Лорен одну после всего того, что они пережили вдвоём? Перед всем, что им ещё только предстояло пережить. Киран в очередной раз разглядывал собственное отражение. Улыбчивые морщинки у губ и глаз, легкий след отметин на лбу. Выцветшие шрамы на носу и щеке. Он любил каждую отметину, вычерченную на его лице годами любви и счастья. Однако бесконечная благодарность была безбожно омрачена. Он хочет жить. Он так сильно хочет жить, что эта жажда бурлит внутри него, и раскаленным металлом жжет наотмашь. Киран жмурится, хмурится, трёт глаза, упрямо игнорируя предательски собирающиеся в углах глаз слезы. Противится себе самому, и с диким воем распахивает застеленные пеленой глаза. Смотрит на себя, и себя не узнает. С ним уже было такое однажды, когда всякий раз в отражении виделся монстр, весь измазанный в человеческой крови. Он хочет жить. Он хочет выжить. Выжить во что бы то ни стало. Как так вышло? Он — снова тот мальчишка без права выбора. Всё решили за него, и ему остается лишь смотреть во все глаза на то, что от него самого осталось, давя жалость к себе и всхлипы, заглушая гортанный вой. Он может сколько угодно играть в размазню, и тогда погибнет. Кирану вспоминается знакомый, понятный драйв. Выжить любой ценой. Бежать, нестись, рвать на своем пути все. Выжить. Выжить. Выжить. Он подолгу гипнотизирует собственное отражение, разглядывая себя нового — напуганного, словно крыса, не понимающего, как ему жить, словно дитя, виноватого, горького, печального, и всего в крови, лишь безумные глаза горят в темноте двумя полными лунами. Это он, всё тот же, знакомый ему каждой чертой и каждым шрамом Киран, только таращится диким зверем. Это повторяется, и постепенно он привыкает к самому себе. Оцепенение сходит резко, он не просто действует, он дёргается и несётся вперёд, сам не зная куда. Началось всё со звонка Нейре. Куда ещё ему податься — у него не было других знакомых врачей. Он до смерти не желал рассказывать Лорен и детям, ведь что, если на этот раз он не сумеет выкарабкаться? Что, если больше времени у него не будет? Провести остаток жизни в больничной палате, пока вокруг тебя рыдают самые дорогие люди, те, чьи слезы выносить он не умел никогда… Нет. Ни за что. Если это и в самом деле конец, пускай лучше его он встретит без скорби. У него теплилась надежда на то, что ему удастся упросить Нейру не говорить Белле и Лорен. Иначе — все прахом. Больничная койка и галлоны слёз. Голос его дрожал, а внутри всё и вовсе охватило лихорадкой. Страшно было просто до смерти, и в уме он беспрестанно читал молитвы. — Нейра, здравствуй… Мне нужно поговорить с тобой, но, боюсь, это совсем не телефонный разговор… Ты можешь уделить мне время? Только… не говори Белле… Я всё объясню при встрече.

***

Нейра была… что ж, мягко говоря, удивлена и взволнована. Она не привыкла скрывать что-либо от любимой, и это усложняло ситуацию: местом встречи не мог быть их с Беллой дом, и ей не осталось ничего кроме как в поздний час позвать Кирана в госпиталь, детище долгих лет безустанного труда и поле её личного боя. Киран долго придумывал, что скажет Лорен. Лгать было нельзя, категорически, а на иную уловку его не хватило — и он решил отделаться дешёвым трюком, запиской. «Дорогая, Белла позвонила и сказала, что у неё ко мне срочное дело. Мы будем в баре ***, на улице ***, буду не позже полуночи. Я тебя люблю» Было ужасно стыдно: за ложь, недомолвки, собственные глупость и страх. Приёмный покой госпиталя к этому часу был мертвенно тих. Ни врачей, ни пациентов, ничего. Только Нейра в одиночестве в своём кабинете, с опущенным на сложенные руки подбородком. Когда Киран, тихонько грохнув кулак о дверь, вошёл, Нейра отметила про себя, что на нём не было лица. Она поднялась и приветственно подала ему руку, приглашая сесть. Киран поздоровался одними губами, неловко сжал её руку и сел. Не переставая внимательно рассматривать его, Нейра перешла к самой сути. — Что произошло? Киран открыл рот, но слова не нашлись. Он замешкался, раздумывая, с чего лучше начать. — Об этом нельзя говорить ни Белле, ни Лорен. Я пока сам не до конца понимаю, как буду выкручиваться, но ты должна пообещать мне. Нейра выгнула бровь, разглядывая его ко всему прочему теперь и испытующе. — Хорошо. Я обещаю тебе, как врач, но как друг… Сперва мне нужно узнать, что с тобой. — Я… — в ушах от волнения зашумела кровь. У него закружилась голова, внутренности стянуло нитями. — Я кашляю кровью. У меня туберкулёз. Нейра приоткрыла рот, но не сумела выронить ни слова. Она покраснела, а затем побелела. — Почему именно туберкулёз? Ты контактировал с заражёнными? — она вытянула из стопки бумаг бланк, подняла ручку. Рука у неё мелко и едва различимо подрагивала. Торопливый чернильные завитки стали опадать с кончика пера. — Нет… Вроде бы, нет, — горло по-прежнему было стеклянным. — Я болел в детстве, поэтому знаю, что это такое. Симптомы знакомые. — Хорошо, — Нейра спокойно улыбнулась ему — дежурная ободряющая улыбка врача, не успевшего истлеть в потоке смертей. — Давай поговорим о твоих симптомах. Что тебя беспокоит? — Слабость. Совсем не хочется есть. Появилась одышка… Не могу сказать, когда, давно. — Месяц назад, два, три? — Больше. Потом кашель. Приступами, с болью. — Когда появился кашель? — Месяца два назад. В последнее время боль стала очень сильной. — Какая боль? Я имею ввиду, какого характера — острая, резкая, внезапно появляется и исчезает, или постепенно нарастающая? — Нейра безостановочно чиркала пером по листу. Киран неловко ёрзал на стуле, периодически посматривая на неё. — Резкая. Тоже приступами. — Всегда примерно в одном месте, или в разных? — Примерно в одном. — Можешь показать место? — Нейра впервые за минувшие минут пять подняла взгляд на Кирана. Тот очертил пальцами фрагмент спрятанной за рубашкой груди. Совсем рядом с сердцем. — Так, хорошо. Что у тебя со сном? — Хуже, чем обычно. Бессонница усугубилась, а когда удаётся заснуть, снятся кошмары. — Удаётся восполнить сон днём? — Не особо. Я остаюсь очень уставшим. — Повышенная потливость во сне? Киран крепко задумался. — Да. Есть. — Давно началось? — Примерно в то же время, что проблемы со сном, — давно. Очень давно. Киран стал судорожно перебирать в памяти последние месяцы своей вышедшей из рамок нормы жизни, и внезапно столкнулся с неожиданностью — он успел привыкнуть. Сказать точно, когда это началось, очень тяжело. — В ночь на день рождения Софии я уже не мог сомкнуть глаз. Значит, больше четырех месяцев. — Пока этого достаточно, — Нейра кивнула, вписывая последние слова. Потом поднялась, указывая на кушетку, стоящую вдоль стены. — Разденься по пояс и сядь на кушетку. Мне нужно тебя осмотреть. Глухой стук пальцев, выщелкивающих пуговицы из пазов, оглушающий стук сердца. Киран остекленел, и взгляд его устремился в пустоту. Ушли все мысли. Нейра ощупала его грудь, послушала лёгкие — в тех был жуткий, не предвещающий ничего хорошего шум. Всё гораздо хуже, чем она могла представить себе, получив прошлой ночью звонок. Когда Киран оделся, и оба заняли прежние места, он отметил про себя, что Нейра стала ещё бледнее прежнего. — Боюсь, у тебя не выйдет сохранить этого в тайне, — произнесла она вполовину задумчиво, вполовину горько. — Да? — бесцветно. Он с самого начала всё знал. — Как врач, могу дать правдивый, не особо утешительный прогноз — лечение в твоём случае может помочь продлить тебе жизнь, но не сохранит её. А как друг дам тебе совет и попрошу поступить по сердцу. Киран, поговори с Лорен. На несколько мучительно долгих мгновений воцарилась тишина. А затем Киран, не говоря ни слова и не поднимая головы, поднял выпавшую из схваченных дрожью рук шляпу, водрузил её на голову и ушёл. Когда он вернулся домой, в окнах не горел свет. Никто не встретил его, не обнял и не кинулся на шею. И Киран был благодарен за то. В особенности Лорен: он прекрасно знал, что она не может спать без него. И всё же она делала вид, и один этот факт уже был поддержкой и скомканным утешением. Он лёг на постель, не раздеваясь толком. Голос его пропал, а дышать стало просто невозможно. Лорен нередко отмечала про себя — с течением времени Киран стал называть её по имени реже, чем это было возможно. Теперь одно оно уже слетало с его губ признанием в обожании, благодарностью, надломом, надрывом, ещё сотней тысяч невыразимых вещей, и все по отношению к ней одной. Он так редко звал её по имени, что Лорен алкала эти мгновения. И каждое сберегала в сердце, тщательно запоминая. — Лорен, — пробормотал Киран бескровно. — Прости меня, Лорен.

***

Лорен выслушала его, не обронив ни слова. Было нечто пугающее в том спокойствии, с которым она приняла всю правду, о которой не то знала, не то чувствовала. Она обмерла. Искра золота потускнела. Промелькнула страшная, очень страшная мысль: должно быть, он только что собственноручно убил её. Своими же руками. Одной этой новостью. Всё это его вина. — Прости меня. Она молчит, и молчание это ранит так жестоко, как не удавалось ни пулям, ни клинкам. — Прости меня. Пожалуйста, прости. Она молчит. В ушах стучит кровь. — Прости меня. Прошу. Молчит. — Лорен… — За что… — казалось, она тоже не могла говорить, и дыхание удавалось страшной мукой. — За что ты просишь прощения? — Я не хочу умирать. Я не хочу оставлять тебя одну. Лорен впервые за весь разговор взглянула на мужа. И, глядя сквозь него, вымученно улыбнулась. — Почему не рассказал раньше? Тебе ведь все равно не удалось ничего утаить. А как все измучились! Бедные Нат и Софи… — Думаешь, они о чём-то догадываются? — Да. Точно да. Разве ты ничего не заметил? — Пожалуй, я был слишком занят собственным горем… И всё же, Лорен, что нам делать дальше? — Что именно тебе сказала Нейра? — Что… всё плохо. Я скоро… — умру. Он не сумел того произнести. — Тебя можно вылечить? Киран не ответил ей ничего. Лорен нахмурилась, и на самом дне пустого взгляда заблестели слёзы. Киран испугался. Само собой. Времена, когда он становился причиной её слез, остались в необозримом прошлом. Киран сполз с постели и приземлился у ног жены. Положил голову ей на колени, и дождался, пока рука Лорен заскользит по кудрям. — Прости меня, моя душа. Прости меня, Лорен. Она сумела ответить ему не сразу. Почти беззвучно, даже не шёпотом, одними губами. — Перестань, — и ещё глуше. — В чём твоя вина? — Я… — пальцы вплетаются в кудри поверх рук Лорен, сжимают, тянут. Он заставляет себя поднять голову. — Я не знаю. Но чувствую себя таким виноватым, таким жалким… — Перестань, — Лорен очертила контуры рук своими, закружила теплом, чтобы стало легче. Хотя бы на мгновение. Пускай, сама она в этом самое мгновение даже не чувствовала своих рук. Как и губ, что проговорили следующее. — Ты что, совсем забыл? «Как бы плохо всё ни было…» — «… мы есть друг у друга». Киран зарылся носом в складки домашнего платья. Прикрыл глаза, вдыхая давно перемешавшийся аромат их тел. Он зарыдал. В голос. — Я не хочу оставлять тебя одну, — беспомощно. До жути беспомощно. — Ты этого не заслуживаешь. Я хочу всегда быть рядом, всегда тебя защищать… Я… — Ты и так всегда будешь рядом, — Лорен упорно задвигала собственные чувства в такой глубокий и тёмный чулан, чтобы те не сумели побеспокоить её до тех пор, пока у неё не найдётся время в одиночестве с ними разобраться. Кирану сейчас не до неё. Никому сейчас не до её боли. Внутри разверзлась страшная пропасть. Они долго сидели так — Киран, рыдая у её ног; Лорен, сковывая себя цепями, наживую сшивая те куски себя, что грозили не выдержать и выдать весь тот ураган, что царил внутри. И всё же годы нежности по-настоящему сделали её сильнее. Слёзы хлынули по щекам, а пустые глаза остекленели окончательно. Лорен крепко-крепкое прижала голову мужа к груди, зарываясь лицом в волосы и бесплотно выдыхая в них: Как мне быть без тебя? Кем я стану без тебя?

***

Киран в самом деле не замечал очень многого. Взгляд жены потух, и со дня его признания ему стало казаться, что нечто внутри неё, давно грозившее сломаться, с оглушительным хрустом сделало то. Душа её погибла. С того дня ей не удавалось толком ни есть, ни спать. Она проносила себя через каждый день, запирая желание упасть ниц и разрыдаться поглубже. Продолжала поднимать себя с постели каждое утро, стягивать губы в улыбку и отвратительно плохо играть счастливую семью, которой они были до недавних пор. Киран чувствовал, что ей плохо, но не отдавал себе отчёт в том, насколько сильно было это страдание. Она не могла себе представить жизнь без него. Не спустя столько лет. Не после всего пережитого до, вместе, после. Она не хотела жить без него. Она не сможет без него жить. Четыре дня прошли в одном мучительно сне. Лорен поднималась с постели, целовала мужа, не глядя ему в глаза, а потом шла готовить завтрак, после чего желала детям доброго утра, не глядя им в глаза. И так проходил весь день. В пустых, идиотских заботах и попытках не разрыдаться. В оттачивании нереалистичной улыбки. Во лжи. Она видела, как Софи сжимала зубы, слыша ложь, а её собственные давно не слушались. Никогда прежде в стенах этого дома не лгали. Теперь враньё подавалось тёплым к завтраку. Натаниэль, бедный ребёнок, кровь, плоть и душа Лорен, ощущал каждый круг ада, через который проходила мама. София продолжала ночь-через ночь приходить к нему и подолгу разговаривать обо всём несусветном. Мама продолжала лгать и улыбаться. Папа медленно умирал, и жизнь в их доме угасала вслед за ним. И так могло продолжаться бесконечно. Да и продолжалось бы, если бы однажды со всем присущей ей бесцеремонностью в дом не вломилась Белла. Киран большую часть времени проводил в своей мастерской за полотнами. Находиться в кругу семьи стало мучительно. Там, где некогда было тепло и спокойно, стало трудно дышать из-за горестного смрада. — Что ты возомнил о себе? — Киран слепо отвёл голову в направлении крика. Посреди мастерской стояла Белла. Как она вошла?.. Он осоловело взглянул на дверь, та была закрыта на ключ. Потом посмотрел на окно. А… — Белла? Что ты здесь де… — Нет, это ты мне скажи, — она заткнула его, ткнув обтянутым перчаткой пальцем ему в лоб. — Что вам нужно от Нейры? Что тебе от неё нужно? — О чём ты вообще? — Не придуривайся. Лорен пришла к Нейре этим утром, и попросила побыть сиделкой для тебя. Что за чёрт? — А. Это… — Да ты расскажешь уже, что происходит?! — Сядь. — Я постою. — Белла, пожалуйста. Его взгляд полон мольбы — и обычно Беллу такое не берёт. Но она, сама не понимая, зачем и почему, тут же присаживается на краешек стула, сбивая с того спиной стопку полотен. Киран жуёт губы, мнётся, не зная, с чего начать. — У меня туберкулёз, — задушенно, очень тихо. — Вторичная форма. Белла хмурится, складывая руки на груди. Брови поднимаются, но выражение раздражённого непонимания её не оставляет. К нему пристаёт глухая боль. — Что это значит? — Я уже болел в детстве. Думал, что вылечился, но вирус, судя по всему, «спал» в моём организме. Белла приложила ко рту ладонь. Придвинулась к нему, укладывая голову на плечо. Стянула с руки перчатку и опустила поверх его ладони. — Как Лорен отреагировала? — тихо-тихо, почти шёпотом. Вместо ответа Киран попросту опустил взгляд. — Я поняла. Не отвечай, — вздох и взлохмаченная пальцами, прежде идеально уложенная чёлка. — О господи. Господи. Как?.. — Грейчапел со всеми нами сыграл злую шутку, — горько усмехнулся он. — Но моя жизнь не была такой ужасной, — она поднялась и достала из кармана брошенной на пол куртки зажигалку. Пара выверенных движений — вспыхнувший огонёк гаснет, расползаясь искорками по бумаге. Белла медленно затягивается, а у Кирана в голове каждое мгновение отдаётся ударом колокола. — Неужели ты раскис? — Белла бросает через плечо, выпуская очередную затяжку сквозь вытянутые губы. — Как видишь, — он знает, насколько жалко выглядит. И Белла — единственный во всем мире человек, который способен ему об этом сказать. Он готов к этому. Более того, он ждёт. Всякий раз, как ему плохо, Белла появляется на пороге, чтобы сделать ещё хуже. Если она сможет сделать эту ситуацию хуже — он, пожалуй, даже скажет ей спасибо. Этот беспросветный мрак ему надоел. — Ты совсем постарел, — произносит она неожиданно-нежно, и, словно, подтверждая собственные слова, запускает ладонь ему в волосы. Нежно проводит тонкими холодными пальцами по спутанным прядям, прилаживая их. — Даже седина выступила. И эти морщины… Бо-о-оже, старик! Ну и ну. Она потушила сигарету о край стола, поднялась и, взяв его за руку, заставила подняться его. Подвела к полосе зеркала, висевшего на одной из стен. — Знаешь, я всю жизнь совершенно нелепо боялась постареть. Покрыться морщинами и вконец съежиться — если я сама, глядя на себя в зеркало, больше не смогу верить, что красива, никогда и ни за что не поверю словам Нейры. Киран тупо уставился на неё, ожидая, пока она продолжит. — Но сейчас понимаю, что жизнь рядом с любимым человеком это уже дар, какой бы долгой она ни была. Встретить свою любовь — уже самое настоящее чудо, — она обвила рукой его плечо, подтянув ближе. — А тебе, — она надавила на шею. — Тебе выпал шанс разделить с Лорен целых… Боже, сколько тысяч лет вы уже вместе? — Двадцать пять лет, — машинально ответил Киран. — Двадцать пять счастливых лет! И вырастить при том двух чудесных дьяволят. Ну чего ещё может хотеть от жизни мужчина твоего склада? Она в самом деле пыталась ему помочь. Кому, как не Кирану, услышавшему за всю жизнь от Белладонны, дай боже, пару приятных слов, знать их цену? Но он злился. Чертовски злился на себя, на жизнь, на всех. Даже на Беллу — злился и завидовал. У неё был шанс пожить рядом с любимой ещё чуть-чуть. Быть может, они с Нейрой и вовсе вместе доберутся до старости, а его дорогая Лорен будет до конца своих дней одна. Он не увидит, как она постареет. Не дождётся момента, когда его маленькая София наденет свадебное платье, и не станет тем, кто за руку отведёт её к алтарю. Ему не суждено увидеть своего единственного сына молодым мужчиной, и вместе с Лорен пойти на его выпускной. Чего ещё может хотеть от жизни мужчина твоего склада? — Жить! — его голос ломается на крике. — Белла, я хочу жить! Я боюсь умирать, я не готов! Я… — по щекам бегут слёзы, ему кажется, что вот-вот он сам, подобно эти слезам, прольётся и иссохнет. — Как я могу оставить их?.. — он закрывает лицо ладонями, отшатываясь. — Как я могу бросить её одну?.. — Тише, — она опускается на колени и тянет его за собой, рассматривая его с поджатыми губами. — Каждому отмерен свой срок. Если ты уходишь рано, значит, так нужно. Так будет лучше для Лорен. Для Ната и Софи. — Бред собачий… — он глотает горькие слёзы, всхлипывая от обиды. — Кому в голову пришло, что так будет лучше… — Тому же, кто сделал нас сиротами, наверное? — Белла сжала в пальцах прядь собственных волос. — По-крайней мере, ты закончишь свою жизнь, зная, что был счастлив. У тебя была любовь, семья, ты оставил после себя наследие. Тебя любили, и свою жизнь ты не прожил зря. Она обняла его. Обхватила руками и крепко выдохнула. Им бы сейчас выпить чего покрепче. Но едва ли ему это поможет. — Плачь, пока можешь. А как закончишь, возьмёшь себя в руки. Прекратишь это безобразие. Пойдёшь к Лорен, и дашь ей выплакаться на собственной груди. И поговори с детьми. Будь мужчиной, в конце концов. Ты им нужен. А ты… прячешься, как трус, будто тебе сейчас хуже всего. Она помолчала, добавив тише. — Я бы выбила из тебя дурь, если бы могла. Бедная Лорен…

***

Горе сделало её похожим на призрака. Лорен всё делала механически, и, подобно Кирану, кое-как умудрялась засовывать в себя крохи еды. Она готовилась уйти вслед за ним. Нет. Она была уверена, что, как только его сердце перестанет биться, её собственное замрёт вслед за ним. Несколько недель такой жизни заставили её осунуться и постареть лет на десять. Нейра в их единственный разговор попыталась подобрать нужные слова, но все они прошли сквозь. Мимо. С Кираном они и вовсе перестали разговаривать. При детях они ещё пытались делать вид, что всё нормально. Но наедине… В ту ночь, когда Киран остался спать в мастерской, Лорен скрутилась на его половине в калач и завыла. Он не пришел ни под утро, ни на следующую ночь. Затем Лорен и сама стала предпочитать свой кабинет спальне. Там хотя бы не душило ощущение его отсутствия. Неужели так пройдут последние мгновения их жизни? Однажды утром его найдёт бездыханным не она, а Софи или Нат. От этой мысли к горлу подкатила тошнота. Нату даже не успело исполниться шестнадцать. Софи — едва перевалило за двадцать. А Кирану совсем недавно исполнилось пятьдесят три. Отчего жизнь так несправедлива? Он как никто другой заслуживал жить и быть счастливым. Но нет. Судьба должна была забрать его первым. Она бы собственными руками выдрала из себя хоть сердце, хоть лёгкие, и отдала бы ему. Если бы можно было обменять свою жизнь на его, она бы сделала то, не раздумывая. Уж лучше бы умерла она. Собираясь уйти, Белла решила заглянуть и к Лорен. Она нашла её в кабинете, замершей над письменным столом. Невероятные идиоты, — подумала она. Так отчаянно прятаться друг от друга, когда им должно наоборот, брать всё от последних мгновений вместе. — Привет, — небрежно бросила он, ища взглядом, куда бы присесть. Но наткнулась на расстеленную на диване постель и замерла. Всё настолько плохо? Они в самом деле идиоты. Оба. Лорен не сразу заметила её. — Привет, — даже не подняла взгляда. А Беллу то и не особо заботило. Она обошла стол и присела на его край. Так, чтобы у Лорен не осталось шанса и дальше её не замечать. — Ты приходила к Кирану? — Да. На целую минуту растянулось молчание. Внутри у Лорен было слишком пусто, чтобы то почувствовать. А Белле было всего-навсего всё равно. — Он любит тебя больше всего на свете. По правде говоря, если бы подобное приключилось с тобой, он бы лёг рядом с тобой в могилу и умер. Лорен молчала. Беллу и это совершенно не смутило. — Он достаточно силён для мужчины. И всё же он такой же жалкий, как они все. Он бы без тебя не выжил. Но ведь ты не такая. Белла опустила руку в перчатке Лорен на шею, подняла к подбородку, вынудив её вздёрнуть голову. — Ты сильная. Будет больно, да. Будет мучительно тяжело. Но ты это выдержишь. Вырастишь сына, станешь опорой для дочери. Ты всё это выдержишь. Взгляд у Лорен остался потухшим. Губы были сухими и белыми. Белла безотчетно отметила ставшие видимыми морщины. Она не была такой, пока её раньше времени не коснулось горе. Белла поджала губы. — Прости за честность. Но я точно знаю, что тебе хватит сил это пережить. И ты сама это знаешь. Белла осторожно потянулась и обняла Лорен. Сухую, неживую Лорен. А затем поднялась и ушла прочь. В дверях она столкнулась с Кираном, и в тот же миг губы стянула улыбка. Она бы сказала ему «ты молодец», — но это было совсем за гранью. И её великодушию был предел. Киран тихо прошёл к ней, сел на колени у стола. Двумя руками поднял стул, на котором она сидела, и развернул к себе. — Лорен, посмотри на меня, — его голос был нежным. Таким же нежным, как и прежде. От неожиданности она послушалась. Взгляд оказался рассеянным, растерянным, будто он её разбудил. — Лорен, жизнь моя, — он обнял её, вжался носом в живот, окропил скрытое домашним платьем тело поцелуями, коим не было счета. — Моя нежность. Моя любовь. Моё сердце. Моя душа. Моя судьба. Моя… Лорен потянулась к нему, заглушив последующее поцелуем. Крепким. Отчаянным. Голодным. Жадно целуя, она вынудила его подняться. Стянула с него штаны, усадила на стул, опустилась ему на колени. Выдохнула в губы «пожалуйста», едва найдя в себе силы оторваться от него. Казалось, если она остановится — тут же умрёт. Как же он ей был нужен всё это время… Просто неистово, безумно. Она бы осыпала его признаниями, проклятиями, обещаниями… На уме было столько всего, что ей необходимо было ему сказать, но оторваться от губ не представлялось возможным. Они стали единым целым, и наконец оба получили возможность дышать. Не смей оставлять меня одну. Не смей. Не смей, — мольбой, угрозой, реками слёз, бесчисленными проклятьями. В каждом ударе тела о тело. В каждом задушенном и проглоченном стоне. Это он её сердце, её душа, её судьба, её жизнь. Но Белла была права. Лорен найдёт в себе силы быть сильной. Ради него. Ради Софии. Ради Ната.

***

С тех пор всё изменилось. Каждую ночь Лорен безуспешно пыталась надышаться им. Всё своё время они проводили вместе. Либо вдвоём, либо с детьми. Лорен и София перестали друг другу лгать. Дети наконец услышали от отца признание. Всё встало на свои места. Их жизнь текла своим чередом — они завтракали в саду, много гуляли, плели венки и бесконечно разговаривали. Когда Кирану стало тяжело самостоятельно доходить до «их места», его под руки с двух сторон брали София и Нат. Всем семейством они научились не обращать внимания на страшные приступы кашля. Подобно тому, как Лорен старалась жадно выбрать в себя последнее, что могла, напитаться на годы вперёд, так и дети — говорили с ним, безустанно расспрашивая о прошлом, о будущем. Им необходимо было узнать каждый уголок его личной истории, их истории с Лорен. Чтобы, когда отца не станет, он смог продолжить жить в них. Когда Киран больше не мог вставать, они всё своё время проводили у постели отца. Лорен совсем перестала спать — по ночам она охраняла беспокойный сон Кирана, смотрела на него, желая побыть с ним подольше. Одна ночь сменяла другую. Киран стал спать почти постоянно, но сон тот прерывался страшными приступами. Ему стало тяжело говорить. В тяжелом молчании они с Лорен проводили всё своё время. А большего и не было нужно. Только чтобы он и дальше был рядом. Однажды Лорен не выдержала. Заснула вместе с ним. А утром проснулась — свежей, отдохнувшей, живой. Она потянулась лучам яркого солнца, поцеловала мужа, а тот ответил ей. Она одарила его самыми нежными словами, и пошла готовить для них завтрак, напевая все возможные песни разом. Поднос с яичницей опустился на край постели. Аппетит у Лорен был на удивление зверский. Она быстро умяла свою порцию, но Киран отчего-то не ел совсем. В комнату зашла София. Она истошно закричала, зажав рукой рот. Киран не дышал. Он не проснулся этим утром.

***

Кирана Уайта похоронили в саду их загородного дома. Таково было его последнее желание. Ему не хватило всего пары дней, чтобы встретить свой пятьдесят четвертый день рождения. С момента его ухода Лорен не ступала в их спальню. Она поставила в его мастерской узкую кровать, и, как только смогла спать в одиночестве, оставила Софию и переехала туда. Всё то время, что Киран болел, Лорен не прикасалась к своему чудесному саду. Это было воздаяние их любви, такой же её плод, как их дети. Ни София, ни Нат практически не видели и не слышали её слез. Всё досталось саду. Она проводила там бесчисленные часы с тех пор, как он ушёл. А всё остальное время дарила мастерской. Она не пускала туда детей. Долгими часами, протянувшими в дни, она разбирала бесконечные ворохи бумажных рисунков. Их были тысячи. Почти на всех была Лорен. Совсем юная — когда они только встретились. Молодая и счастливая — когда они наконец возымели шанс любить друг друга. Беременная Софией. С ней на руках. Зрелая, счастливая, наконец спокойная. Беременная во второй раз. С распущены и волосами, разметавшимися по телу от страсти. С собранной прической. Одетая, нагая. Улыбающаяся, недовольная, даже злая. Всегда — любящая его каждой клеткой тела, каждой фиброй души. Больше всего на свете она жалела, что не умела рисовать. На кой чёрт ей миллионы собственных изображений? Если бы у неё был хотя бы один его портрет… О, это было бы счастье. Лорен была обречена днями напролёт смотреть на бессчётные подтверждения его любви к ней. Выть зверем и омывать полотна слезами, глядя на них. По разным углам мастерской стояли масляные полотна — яркие пятна в череде углевых росчерков. Первый портрет изображал её обнажённую, беременную в первый раз. На втором она держала Софию на руках. Третий изображал их троих. Софии едва исполнилось десять. Натаниэль стоял рядом, держа маму за руку, и отважно терпел часы позирования. Не хватало четвертого. Изображавшего всё их семейство. На котором дети были бы запечатлены совсем взрослыми. София уже вышла бы замуж. Натаниэль начал встречаться с девушками. На шестидесятый день рождения мамы София сделала ей самый дорогой и ценный подарок — нарисовала тот самый отсутствующий портрет. На нём всё было так, как Лорен хотела. Её волосы успели посеребреть, а Киран стоял рядом. Не постаревший ни на день с момента, когда заболел. Кудри смоляных волос, ледяная сталь горящих глаз. Их хитрый прищур, озорной блеск. Он смотрел на Лорен с полотна живыми глазами. Взглянув в них, она впервые за долгие годы расплакалась, словно ребёнок. Нечто встало на своё место. Она повесила этот портрет в их спальне. И с тех пор спала лишь там. София и Натаниэль вынесли из истории родителей единственный, самый ценный урок. Любовь — это дар. Самое настоящее чудо. До тех пор, пока часть твоего сердца с тобой, всё будет хорошо. Не страшна никакая невзгода.