Похороните меня в моем бабочкарии

Всё, чего я хотел — это быть погребённым в своём бабочкарии, но не заживо. Осознавать это тяжело и очень больно. Больно, когда на свежие, ещё кровоточащие раны садятся бабочки; больно, когда они опускают свои хоботки прямо в мою плоть, дабы вкусить вино, струящееся по моим венам, ведь оно такое сладкое, яркое, алеющее ароматом железа, дурманящее и такое приятное. Больно, когда даже Махаон, красавец и любимец, который при кормлении не садится на тебя, а пёрышком приземляется на голень и аккурат по засохшей красной струйке, точно по красной дорожке вышагивает, вплоть до самого черепа, до самого главного источника нектара, расталкивая всех на своём пути. Там, на месте, где расположился колодец с буроватой жидкостью, он начинает свой пир, будто специально обходя края со всех сторон и щекоча своими лапками рану доставляя боль. Он взмахивает пару раз своими яркими крылышками, призывая восхититься его величием. Их величием. Они пастельно-жёлтые, обрамлённые чёрным лайнером, вырисовывающим идеально вымеренные полосы, что точно полумесяцы загнуты, очерчивая и выделяя лунки цвета бескрайних океанов, что красуются на заднем крылышке. Они, крылья, большие, раскидистые, точно полотна художника-минималиста, оставившего судьбу своих произведений на усмотрение природы. Она же в свою очередь определила в собственность этого величавого создания, желанного всеми коллекционерами, полученного мной, и причиняющего мне же боль. Больно, когда этот любимец и дорожайшее сокровище топчется, вонзает хоботок в плоть и вынимает обратно, дабы найти более приятную, сочную смесь. И, наконец находя, её начинает испивать, жадно смакуя каждую капельку, разминая пространство вокруг, с целью вытянуть как можно больше, хотя и самому понятно, что столько испить не выйдет. Больно, когда по окончании трапезы так же гордо вышагивает по свежей дорожке, оборачиваясь к каждому своему собрату, наступая в каждый открытый поток, запуская лапки в раны, отдаёт приказ о начале пира, избавлении от ненужного мусора; когда вжимает глубоко в землю, даже лёгким порханием, все силы непризнанного хозяина, калеча тем самым сердце и так уже искалеченное, но всё ещё живое сердце. Слетевшаяся армия живоглотов всецело пожирает тушу, оскверняет и порочит, совокупляясь в лужицах, танцуя в трещинах, отдыхая в дырах или просто испивая остатки. Все разные, но все такие одинаковые, подчиняющиеся одному. Их маленькие ножки исполосовали всё чистое пространство, их крылья покрылись липкой жижей и теперь ещё долго не запорхают; яды их пыльцы слетели и зажгли новые процессы мук коллекционера, а хоботки высосали все. Всё это можно лицезреть, даже лёжа на животе, головой на бок, с Парусником на рассечённой брови, чьи сапфировые крылья так и мелькают перед левым глазом. Всё это можно лицезреть в отражении стеклянного купола оранжереи и часть этого апофеоза навсегда запечатлится отражением в зрачках. А другая навеки запечатана на подкорке головного мозга. Он лежит и спокойно смотрит прямо в глаза тому самому Махаону, что так учтиво приземлился на траву в полуметре от лица, уставившись в полуприкрытые сонные взоры. Эта бабочка всю свою короткую жизнь напоминала Хёнджина: он был её воплощением в людской сути — абсолютно такой же, уже приобретенный, но всё ещё недоступный. Они были не его — он был их коллекционером и стал единственным экспонатом их коллекции, желая забрать их себе. Подчинялись только друг другу, вернее просто были во всех аспектах идентичны. Холодны и отстранены, но страстны и желанны; опасны, но теплы и манящи. «Они точно одинаковые… Эта надменность, они точно нашли друг друга. Он ни разу не спустился ко мне, но его плечо занял сразу — признал хозяином. Они одинаковы…» — последняя мысль перед тем, как закрыть глаза и больше не проснуться. Никогда.

***

То, с какой лёгкостью звание первой любви Сынмина отошло Хёнджину поражает. Он обычно холодный и отстранённым парень, выражающий этакое чувство только к своим питомцам. У Сынмина вроде и можно сказать, что она была взаимна, легка в самом начале, грациозна, как маленькая лимонница, что беспечно летает, освещая всё светом своих жёлтых крылышек. Его любовь была созерцать и осматривать, наблюдать тихо в стороне за своим изящным возлюбленным, таким красивым, аристократичным, мраморным. Да, Хван определённо похож на изваяние из камня: такой чистый, белый, элегантный, весь по законам золотого сечения; а его лёгкая надменность, холодность и высокомерие придавали его образу определённый шарм. Но таким он был лишь в обычной жизни, вне занятий танцами. Там раскрывалась другая, более припрятанная сторона. Она была страстной и горячей, завораживающей, приковывающей всё внимание к её обладателю, что так искусно проявлял её языком тела, мимикой, частыми вздохами. Он пылал ей, что казалось, ты моментально испепелишься, если притронешься к нему. И только после касания ты понимаешь, что не чувствуешь того жара, его просто нет, как и самого Хёнджина — он ускользнул, не дав даже едва ощутить прекрасное чувство горения. Оставалось лишь впитывать каждую крупинку промчавшуюся рядом и смотреть на эту феерию жара и пламени, что и делал Сынмин, каждый раз проходя мимо танцевального зала. Он созерцал то, что мог видеть не каждый; он улавливал то, что мог чувствовать не каждый; он подхватывал и забирал то, что не каждый может заметить. Он так тихо просто находился рядом, казалось, почти незаметно, невесомым духом оседая на потолке. Пленил его молодой человек ещё на первом своём выступлении — тогда он и стал его раем и адом, блаженством и страданием, любовью и ненавистью; он стал его кислородом, сам не осознавая этого. Носок аккуратно коснулся края сцены, рядом опустились тончайшие длинные пальцы, оплетённые серебряными лианами-кольцами, он постукивал ими совсем легонько, едва задевая, будто оглаживая деревянную рейку, на которую пали. Чуток покрепче сжав её, он точно вспархнул со сцены, являясь впритык к шокированному и восхищённому Киму, чьи глаза сияли сотней звёзд, комет, метеоров, придавая им особенный живой блеск — такой, которого нет ни у одной из сотен поклонниц. Сквозь них светилась душа, готовая поглотить целиком и без остатка. И сам он был хрупкий, прелестный, мягкий, миниатюрный. Его хотелось ощущать, вводить в ступор, удивлять и баловать. Прелестный экземпляр. Аккуратная, но тем не менее широкая ладонь легла утяжелителем на плечико, удерживая его обладателя в вертикальном положении и, возможно, от бегства. Жар охватил их двоих, парни просто стояли, осматривая фигуры друг друга, восхищаясь красотой. Отдельно они были великолепны, но друг с другом смотрелись так правильно, будто сама судьба свела их души ещё до рождения. Никто не осмеливался открыть рот, словно боясь нарушить тот интим, что сейчас между ними. Сынмин поднял смущённый взгляд и, заглянув в такие же глаза напротив, два, казалось бы, невозмутимых человека, сейчас так просто засмущались от одних гляделок. Благо вскоре Хёнджин собрался с мыслями и едва слышно произнёс: — Здравствуй, не хочешь сходить со мной на свидание? — он отвёл взгляд, всё ещё смущаясь, и попытался убрать руку с чужого плеча, но её перехватила ладонь, переплетая вместе их пальцы. На него посмотрели щенячьим взглядом и кратко ответили: — Хочу. Одним простым словом Сынмин подписал себе смертный приговор, добровольно залез в клетку, поставил на себя штамп «Имеется хозяин». Двадцать четыре дня счастья, в последний из которых он закрыл глаза навсегда. Хёнджин мягко приподнял голову любимого, отогнав всех его любимиц, его руки блуждали по пустому тельцу, собирая капельки крови, смахивая волоски, слюну с губ, укладывали податливого парня на колени. Он погладил его по волосам, убрав те за ухо, поправил рубаху, оголившую ярковыраженные ключицы, на которых виднелись кровоподтёк и синеватые пятнышки засосов, свёл одну ладонь к шее, аккурат укладывая большой палец на тухловатые синеватые губы. И стал осматривать своё чудо. Содранные пальчики болтались на земле, уже не истекая кровью, а алели и постепенно принимали предназначенную им синеву; следы на запястьях цвета кармин, вверх от них плетутся косы, глубокие борозды царапин, кожа от которых явно осталась бы под ногтями, если бы таковые были. И отдельный вид искусства — пятнистый узор кровавых шажочков маленьких палачей. Красота. Махаон приземлился на плечо своему истинному хозяину и тот, даже не думая, взял и сжал маленькое создание с руке, кроша крылья на мелкие кусочки. Оставив лёгкий поцелуй на лбу холодного возлюбленного, он развернулся и размеренным шагом вышел, захлопнув дверь и выкинув ключ в терновник. — Ты же хотел быть погребённым в своём бабочкарии, любимый.