Нечисть с даром человечности

Коснувшись ручки на двери в усыпальницу, я почувствовала, как заломило пальцы — на дверь было наложено столько запирающих наговоров, что я засомневалась, смогу ли их снять. Нет, смогу, конечно, но остаётся вопрос, сколько времени я на это потрачу, а ведь сейчас каждая минута даже не на вес золота, а гораздо драгоценнее. Видимо, Ян понял это раньше — он уже подтащил к стене широкую устойчивую лестницу и пыхтел, устанавливая её под узким окном. Наверх я взлетела, не задумываясь. Высоты я всегда опасалась, но не тогда, когда узкое, похожее на бойницу окно в нескольких метрах от земли — единственный шанс увидеть, что делает внутри моя единственная, невесть что о себе возомнившая дочь. Алина действительно была внутри и на первый взгляд не занималась ничем опасным, просто стояла в дальнем углу. Я почувствовала аккуратное прикосновение к ноге и машинально поднялась ещё на пару ступеней, давая возможность и мужу заглянуть внутрь. Он крепко обнял меня за талию, страхуя и оберегая, и коротко ругнулся, завидев дочь. Я удивилась, услышав в его голосе испуг, но тут же поняла причину — Алина пристально рассматривала замки на цепях, обвивающих гробы с самыми опасными членами нашей семьи, и, судя по разлитой в воздухе силе, собиралась что-то с ними сделать. — Доченька… Голос меня не подвёл, всё же общение с потусторонними существами накладывает свой отпечаток. И мне действительно было важно знать, что пришло в эту светлую и талантливую, но неугомонную головушку. — Мама… На лице повернувшейся Алины промелькнула очень знакомая гримаса досады и недовольства. Дочь родилась и росла точной копией Яна, но унаследовала мою мимику, и от этого сочетания порой кружилась голова даже у меня, не говоря уже об окружающих. — Что ты делаешь? Голос Яна был хриплым и каким-то жестяным, он явно что-то понял из тех записей, что нашёл в подвале. Недаром примчался наверх, в нашу спальню, с перекошенным лицом, и потащил меня к усыпальнице, ничего толком не объяснив. — Хочу восстановить справедливость, — пожала плечами Алина. Мне впору было гордиться дочерью — разговаривая с нами, она ни на секунду не ослабила контроль над заговорами, не потеряла ни крупицы силы. Даже я не могла похвастаться такой уверенностью в себе и концентрацией. Не зря она училась едва ли не с рождения, и иногда я замечала, что у окрестной нечисти дочь пользуется большим авторитетом, чем я, вошедшая в силу Хранительница. — Вам не кажется, что на нормальную жизнь имеют право все? Не только первые, третьи и дальнейшие дети? Но и вторые. Мне всегда хотелось иметь братика или сестрёнку, но вы боялись. — Ты же знаешь, второй ребёнок… — Знаю, — она махнула рукой, — второй ребёнок в нашей семье проклят и рождается нечистью, Волколаком. Но, папочка, тебе напомнить, благодаря кому я тоже большей частью нечисть? Дочь Хранительницы и оборотня, того же Волколака, только не рождённого, а обращённого. И я точно знаю, что мои предки хотели бы прожить нормальную, полную жизнь, а не быть сначала инвалидами, а потом никем не понятыми монстрами. Я почувствовала, как холодеет в позвоночнике. Даже за прошедшие почти двадцать лет в памяти не стёрлись мгновения общения с переродившейся сестрой, и я крепче вцепилась немеющими пальцами в подоконник, не позволяя себе задрожать и сбросить нас с лестницы. — Неужели ты хочешь… — Справедливости, — кивнула Алина и провела кончиками пальцев по зазвеневшей цепи. — Чтобы мои предки прожили нормальную жизнь, чтоб были людьми, а не отбросами семьи и общества. Я знаю, Агата тоже занималась этим вопросом, я нашла её записи. И говорила с Лоскотухой, нашей прародительницей. Я хочу вернуть всех четверых и дать им шанс. — Алина, подумай, — вдруг заговорил Ян, и только по напряжению его рук, поддерживающих меня, я поняла, насколько ему нелегко — за прошедшие десятилетия он так и не смирился со своей второй ипостасью, воспитывал в себе тотальный самоконтроль, а на купальскую ночь — единственное время, когда мог обратиться бесконтрольно — уходил в Жёлтый дом, его же стараниями отремонтированный и укреплённый. — Дочка, ты не знаешь, что делаешь. Ты хочешь вернуть к жизни тех, кто убивал людей и получал от этого удовольствие. Не людей, а самых настоящих монстров. — Папа! — в голосе дочери явно слышалась укоризна. — Я думала, что уж тебе точно не придётся пояснять. Ты же сам почти монстр. Но контролируешь себя, ведешь себя, как обычный человек, даже пробуешь работать. И хочешь отказать в праве на нормальную жизнь тем, кто такой же, как ты? — Они не такие, как я, — грустно проговорил Ян. — Они оборотни от рождения и не смогут себя контролировать так, как это делаю я. Они люди только частично. — Я тоже человек лишь частично, — холодно отозвалась дочь и я почувствовала, как исходящие от неё потоки силы стали интенсивнее. — Но вы воспитывали меня как человека и успели кое-что вложить в меня, в мою сущность. Вот и посмотрим, смогу ли я сделать то же самое для других. Она отвернулась, устремив взгляд на четыре особняком стоящих гроба, и замки, как будто ждавшие этой секунды, разомкнулись, а цепи с тихим звенящим шелестом сползли на пол. Я почувствовала, как подобрался Ян, и сделала то же самое, стараясь не паниковать. В конце концов, трое нас не справятся с четырьмя Волколаками, но всё же мы способны не выпустить их из усыпальницы, даже ценой своих жизней. Крышки гробов, повинуясь силе дочери, откинулись, и мы впервые увидели, что над проклятыми не властна даже смерть — все они выглядели так, как будто просто спят. Но их эмоции, которые я чувствовала, касаясь гробов, теперь разлились в воздухе, и я ощутила, что мне тяжело дышать от такого количества негатива. Сзади раздался шорох, и каким-то шестым чувством я поняла, что лояльная Хранительнице нечисть собралась недалеко, чтобы то ли посмотреть на нашу победу, то ли полюбоваться нашей гибелью. — Что будем делать? — прошелестел Ян, напряжённый, как натянутая тетива. — А что нам остаётся? В окно никто из нас не пролезет. Отвлекать Алину сейчас — точно подписать нам смертный приговор. Остаётся ждать. И верить в нашу девочку. Говоря это, я обратила внимание, что у четверых лежащих ноги прямые и ровные. Прекрасная регенерация волколаков за столько лет покоя добралась и до человеческой ипостаси, так что теперь по-человечески сумеют ходить не только родившаяся человеком Элена и почти вылечившаяся Юлька, а и Лиза с Николаем, не знавшие лечения. Происходящее на уровне ощущений тяжело, но неуклонно менялось. Лежащие ещё злились, но уже начинали ощущать недоумение. Их никто и никогда не тревожил, даже наоборот, и теперь они не совсем понимали, что надо делать. Первыми пришли в себя Лиза и Юлька. Мне было видно, как они сели, озираясь, рассматривая всё вокруг, как сила вышедшей в центр усыпальницы Алины потянула их к себе, и как они почти не сопротивлялись узам родства и крови. Девочки почти одновременно выбрались из домовин, постояли, привыкая к новому положению тела, и медленно, чуть пошатываясь, стали приближаться к дочери. За ними тот же путь проделал Николай, для которого передвижение на двух ногах было в новинку. Меня огорчило, что Юлька, явно заметив нас с Яном в окне, никак не отреагировала и даже не посмотрела на меня прямо. Но я решила пока отложить сестринские чувства на потом — пусть Юлька сначала снова станет лишь моей сестрой. А если не станет… Тогда тем более не останется времени на сожаления по мелочам. С высоты мне было видно, что Элена тоже пришла в себя, но не спешит афишировать своё состояние. Не открывая глаз, она принюхивалась, как будто желая оценить обстановку при помощи звериного чутья. Но нити силы звали и требовали, и она подчинилась. Грациозно и гибко скользнула на пол из домовины, и лёгким, но осторожным шагом подошла к Алине, остановившись в паре шагов от остальных троих. Теперь все четверо стояли перед дочерью, и по изменившимся ощущениям я вдруг поняла, что она намеревается сделать. Несмотря на свой небольшой возраст, Алина была умна, и я часто слышала от неё, что, рождённая нечистью, она получила от судьбы и родителей очень странный дар — человечность. И впрямь, не было вокруг более доброго и отзывчивого создания. Она всегда заботилась обо всех и обо всём. Ещё неуверенно держась на ножках, упрямо тянула лейку поливать грядки. Притащила в дом кучу болеющих созданий, которых стойко выхаживала, никогда не делая различий, животное перед ней или мелкая нечисть. Помогала всем людям, носила вкусности приболевшему деду Кастусю, разбирала новые поставки лекарств с фельдшером и старательно училась чистить шомполом ружья охотников. И сейчас она щедро и целенаправленно делилась этим даром с родственниками. Я понимала ход её мыслей. Вложив в самую суть живого существа сострадание ко всему живому, можно сделать так, что оно само будет испытывать ужас и омерзение при мысли об убийстве. Моральный тормоз, усиленный магией будущей Хранительницы, действительно мог бы сделать из волколаков обычных людей, пусть и не утративших способность оборачиваться, но не помышляющих о том, чтобы пустить в ход зубы и когти по отношению к тому, кто слабее. Но, похоже, такое будущее нравилось не всем. Элена, так и стоящая чуть особняком от остальных, вдруг совершенно по-волчьи подняла верхнюю губу и зарычала. Меня прошиб холод, а рядом судорожно вцепился в подоконник Ян, и мне даже показалось, что я слышу скрип меняющих форму костей. — Не смей! Ты не попадёшь внутрь, а здесь волк бесполезен. — Она не справится, — выдохнул он, усилием воли держа себя в руках. Внезапно из-за наших спин показались ветки, которые быстро обвили окно. Я повернулась и встретилась глазами с Лесуном, безмолвно предложившим мне выломать стены так, чтоб можно было попасть внутрь усыпальницы. Я посмотрела на мужа. Хватит ли ему концентрации превратиться в полёте и сразу разобраться в ситуации изменённым сознанием? — Не надо. Я верю в неё, она справится. Было заметно, каким трудом даются Яну эти слова, но Лесун отступил, не в его правилах было навязываться. Мы снова посмотрели внутрь усыпальницы. Там уже шло противостояние двоих. Глаза Алины сияли зеленью, рыжие волосы развевались, и по отголоскам доходящей до меня силы я понимала, что она пустила в ход все свои резервы. Но противостояла ей не менее сильная личность, отнюдь не желающая возвращаться к тусклому — в её понимании — существованию. Элена снова зарычала, и в этом звуке я почувствовала призыв. Она звала на свою сторону трёх других, и на какое-то мгновение мне показалось, что они дрогнут. Юлька бросила очередной беглый взгляд в нашу сторону, но открыто так и не посмотрела. Николай и Лиза вообще приникли друг к другу и старались не сильно дрожать, переводя глаза с одной на другую. Им явно было не по себе. Мне тоже было жутко. Глаза метались от дочери к сестре и обратно, а губы беззвучно шептали то ли просьбы, то ли приказы, то ли молитвы. Но силы дочери иссякали, и Элена, почувствовав это, растопырила пальцы наподобие лап и резко шагнула вперёд, видимо, намереваясь покончить со своей спасительницей. Но ей не дали даже приблизиться. На пути у той, кем она восхищалась, стала Юлька. Я редко видела сестру в такой ярости, и, забыв обо всём, с замиранием сердца наблюдала за ней. Зубы оскалились, глаза прищурились, метая зелёные молнии. Юлька зарычала в ответ, но в этом звуке были слышны страх, гнев и тоже зов. Элена радостно оскалилась, явно расслышав только страх, а другим эмоциям не придав значения. Она прыгнула вперёд, но тут же отлетела в сторону и обиженно заскулила: перед Алиной теперь стояли трое защитников. Лиза и Николай выбрали свою сторону. Элена вдруг подавилась звуком и судорожно попыталась отползти, не тратя времени на вставание, а я почувствовала, как сила, исходящая от дочери, изменилась. Теперь это был уже не показ человечности, а борьба её со звериным началом в душе каждого человека. Трое радостно принимали этот бой, они хотели быть людьми и были готовы соблюдать новые правила игры. Тяжелее всех было Элене, она выгибалась, извивалась и всхлипывала, не желая терять столь нравящиеся ей способности, но была не в силах противостоять будущей Хранительнице, соединившей в себе сущности нечисти, человека и волколака. Сила дочери достигла своего апогея, и внутри усыпальницы полыхнула яркая зелёная вспышка. Я непроизвольно заслонила глаза руками и отшатнулась, а Ян глухо выругался — он приложил все усилия, чтобы удержать меня и удержаться самому, и зелёный огонь больно ударил по глазам. Но, смаргивая выступившие слёзы, муж первым прильнул обратно к узкому окну, а я кожей почувствовала его напряжение и удивление, смешанные с изрядной долей облегчения, и тоже поспешила всмотреться внутрь. Николай как раз помогал подняться Лизе и Юльке, суетясь и вытирая лоб. Я понимала его растерянность — он единственный не знал себя человеком. К Лизе по-человечески относилась бабушка-Лоскотуха, Юлька вообще брала от жизни максимум, даже сидя в инвалидной коляске. Теперь же им всем предстояло учиться жить абсолютно по-новому. Но больше всех меня интересовала, разумеется, моя дочь. Она стояла столь же прямо, но было заметно, что она обессилена полностью, а к её коленям испуганно жалась непонятно откуда взявшаяся собака. Алина с усилием повернула голову и устало проговорила: — Вот видишь, папа, я справилась. Трое из четырёх теперь обычные люди, и проклятие снято. А тому, кто по-настоящему хочет быть не человеком, а монстром, я помочь не могу. Говоря это, она пошатывалась, и всё же села на пол, зарывая ладони в роскошную шерсть стоящей рядом прелестной рыжей колли. В моей голове забрезжила догадка. — Алина… — Могу только принудительно заставить увидеть новую жизнь с другой точки зрения, — продолжила дочь. — Собака — ближайший родственник волка, при этом его непримиримый враг и человечнее некоторых людей. Так что теперь у нас есть ещё один питомец. В этот момент голову наконец подняла Юлька, впервые открыто посмотрев мне в глаза. На её лице была до боли знакомая, абсолютно человеческая улыбка, и я почувствовала себя бесконечно счастливой!