Цветение

Человеческое сердце, пусть даже кажущееся неутомимым и полным жизни, совершенно недолговечно и останавливается легко и внезапно. Это был нож, проворно скользнувший между рёбер, почти задевший сосредоточение жизни, надрезавшее кровавый бубен самую малость, но заставивший потерять его своё звучание. Кровь танцевала из раны толчками, сбиваясь с ритма, и жизнь растекалась алым пятном, постепенно переставая таковой быть. Завершающий холод был близко, обнимая неуютным колючим одеялом на кушетке. Белый и накрахмаленный, готовый укрыть собою очередной труп. Глаза Лео стремительно теряли свой блеск, а кожа отдавала синевой незабудок. Он говорил раньше, что хотел быть другим, но вряд ли конкретно этим. Возможно, любовь долговечнее и прочнее жизни как таковой, но ей не зашьёшь раны, ей не обратишь время вспять, ей даже не утешишься, наблюдая яркие вспышки агонии. Нужно немного остыть. Есть ряд рецептов, позволяющий продлить мучения — и свои, и чужие. Стоит ли радость любви таких жертв? Лео наверняка ответил бы, что стоит, если бы мог говорить. Его любовь без внимания имела тенденцию прорастать отовсюду сорной травой, в который находилось определённое очарование: солнечными одуванчиками, невесомо разлетающимися потом белым пухом; оплетающими ласковыми, но крепкими путами вьюнками; колючим осотом, заживляющим оставленные им же раны. Все семена были собраны любовно, по крупицам, и настало время посадить их в благородную почву. Под веки, под язык, между рёбер и ниже, всё ниже, во все потаённые места. Тогда Лео вновь расцветёт своими чувствами и воскреснет. Что-то обвивается вокруг сердца, черпая остатки жизни, и лозы в мозгу заставляют череп расходиться, выпуская между потускневшими волосами листву. В его взгляд возвращается блеск — несколько более хитрый, чем был в его прошлой жизни, сбившейся с ритма танца, но сумевшей продолжить и после того, как сердце завершило свою мелодию. Лео двигается отрывисто, как марионетка, которую неловко тянут за нити, а кости его — гниющая древесина, тем не менее способная только к воспроизводству корней. Если он будет бездвижен слишком долго, то станет всего лишь диковинным растением в саду мертвецов, и будет цвести до полного иссушения. Лео всегда умел делать то, что должен, и он не останавливается ни на минуту, и тело его устало скрипит, как лес в штормовую погоду, но взгляд его полон любви и признательности. Нет, это определённо не то, каким он хотел бы быть, но он всё ещё счастлив видеть того, кто заставляет его чувства расцветать полевыми цветами: небесными васильками, кажущимися осколками упавших небес; яркими маками, полными удовольствия и невиданных грёз; насыщенным шалфеем, дарящим покой и уют. Губы едва трогает улыбка — они холодны, но нежны. Скоро они перестанут двигаться, оставив ощущение яблочной кожуры и лилейных бутонов. Но руки всё ещё тянутся к Лео, оглаживая в неверии, ощупывая в любопытстве, играя с листвой и цветами, ощущая хрупкость и тленность как никогда. Любовь жива, и будет жить дольше, чем дух, что вот-вот лишится своего треснувшего сосуда. Всё в Лео умоляет не оставлять его, но сам он лишь покорно опускает голову, будто ищет на своих вмиг потяжелевших ногах крепкие корни, полезшие из-под кожи на манер червей. Он чувствует, как цветёт, но живые цветы не вечны, и сладостный аромат жизни всё равно сменяется терпкой гнильцой. Взгляд продолжает сиять, как угасающая звезда — он не чувствует поцелуев на самом деле и едва угадывает тепло, но всё в нём трепещет и тянется к свету, что дарит ему любовь. Лео хотел бы защитить того, кого любил, ото всех печалей и невзгод, даже будучи сейчас их причиной. Время скоротечно, а холод следует по пятам, пронзая острыми иглами, разрывающими коченеющую плоть. Лео двигается потому, что всё ещё должен, потому, что всё ещё хочет быть рядом, потому что ещё цветёт — любовью, добротой и преданностью, что лезут из-под его кожи теперь не сиянием, но цветками и листвой. Нежная оболочка грубеет, становясь корой, из движений исчезают остатки грации, но Лео всё ещё прыток и готов танцевать. От него сладко тянет разложением, как от диковинного цветка, проживающего последние моменты перед тем, как обратиться в прах. Жаль, что нельзя держать его в вазе, как подаренные им когда-то давно цветы. Они, впрочем, умерли, как умирает он сам, оживляемый снова и снова. Это тело ещё менее долговечно, чем некогда живое в нём сердце, но оно отчаянно продолжает цвести. Оставить его было бы слишком больно, хоть любовью и не будешь сыт, не будешь с нею свободен, уже не сможешь без неё жить. За вратами слабеет боль, почти исчезает голос, но слова не нужны, когда говоришь своим сердцем. Стук сердца вливается в хор, и хотя то второе, что хочется впитать в себя даже в самом неприглядном его виде, уже не бьётся, сам Лео здесь, в его любовь можно облачиться, как в новую кожу, и продолжать вечно жить, расцветая без увядания снова и снова.