Zugzwang

От людей нарочито весёлых, переполненных радостью — того и гляди лопнут, разорвутся в клочки, рассыпаясь по округе своими глупыми мечтами и надеждами — часто можно услышать речи о том, что выход есть всегда. Они произносят подобное с неизменной улыбкой и такой восходящей интонацией, что невольно задаешься вопросом о том, кого они хотят убедить в этом больше: того, кто, на свою беду, поделился с ними своими чаяниями, или самих себя? Выход есть всегда. Умная фраза. Нарочито правильная. Кипящая жизнью и какой-то слепой верой. Да, конечно, выход есть всегда. Вот только цена этого выхода может быть настолько высока, что вот это «есть всегда» приравнивается к отсутствию выхода — именно тогда словоохотливым и переполненным радостью людям приходится столкнутся с жестокой действительностью, ведь большинство не готово заплатить назначенную цену. Если у человека есть совесть и принципы… если человек следует лишь путем слепящего света, как истинный праведник… он сдастся. Цзинь Гуанъяо же всегда был невообразимо далек от праведного пути, отметая в сторону все необыкновенно тошнотворно-красиво написанные жизнеутверждающие речи, за которые так отчаянно цеплялись все остальные. Он змеей проскользнул в чужой мир, где его не ждали, куда его не звали. И этот мир стал нерушимой клеткой, в которой пол — это битые стекла, а каркас — раскалённый металл. И он танцевал на этих стеклах с высоко поднятой головой, с не сходящей с губ улыбкой, как проклятый, обезумевший от боли и жара с осознанием того, что этот первобытный танец — всё, что ему остается, если он не желает лишиться гротескной маски добродетели… собранной из тех же осколков, которыми устлан пол: по одному осколку на каждый случай, пока внутри тлеет желание однажды разломать прутья, и заставить весь этот мир танцевать под мелодию его струн. И если приходится сотрудничать с дьяволом, то потому, что иногда только он один открыт для сотрудничества.

«Лань Сичэнь, Лань Сичэнь…»

Тусклый свет луны, пробивающийся сквозь снежные облака, ласкающий сухие ветви спящих деревьев, рождал причудливую, мрачную в своих ломаных линиях, роспись на девственно белом снегу. Холод, собирающийся в мириады белоснежных крупинок, рассыпался перед Цзинь Гуанъяо слепящими отсветами. Под холодным и пронизывающим ветром, что своим свистом создавал уникальную мелодию, поддерживаемую стонами и скрипом дрожащих ветвей и танцующими в вихре снежинок, Верховный Заклинатель казался чем-то естественным — тени ветвей и вовсе будто бы тянулись к Цзинь Гуанъяо по белому полотну снега, связывая, напитывая силуэт дрожащими, неверными тенями, и стоило ему его коснуться, как они обращались первородной и стылой тьмой. Это было всего несколько дней назад… а казалось, что бесконечно давно, словно в другой жизни.

«…я врал, принёс много страданий за свою жизнь… как ты и сказал, нет в мире такого зла, которого я бы не совершил!»

Заснеженные горные хребты, замерзшая гладь озер, застывший во времени поток рек — именно так знаменует свое начало канун Дасюэ. Снежные бури, тяжелый снег, пробирающий до самого нутра холод… в это время они становятся предвестниками богатого урожая в следующем году. После него наступает Дунчжи. Но Цзинь Гуанъяо не волнуют предвестия, урожай, Дунчжи, он очарован именно Дасюэ, который обращает давно знакомые, изученные до мельчайших деталей, Облачные Глубины в нечто непостижимое, бесконечное прекрасное, неповторимое. Но Цзинь Гуанъяо больше не ступить в зимние сады, ведя неспешную беседу с его дорогим другом и названным братом, не ощутить, как под ногами хрустит снег, как мороз приятно колет щеки. Слишком поздно. Это его последний Дасюэ.

«…но ни разу я не хотел причинить боль тебе!»

Казалось, еще вдох назад их ладони с Лань Сичэнем соприкасались. Но мрак сомкнулся, подводя свою фатальную черту.

«Кто спас тебя в самое мрачное время? Кто же это был? Кто подавал руку помощи в час нужды?»

Раскрытая ладонь сменилась клинком, безжалостно пронзившим грудь.

«Хоть раз я просил у тебя награды или поощрения?.. Миншань ответил добротой всего-лишь за то, что я запомнил его имя… А вот ты… теперь даже не дашь мне шанса просто жить?»

Цзинь Гуанъяо знал, что сегодня умрет. Для подобного знания не было каких-либо особых в своей монументальности причин. В конце концов, он был далеко не слаб и не глуп, а если сталкивался с превосходящей силой, то всегда можно обернуть эту самую «силу» против ее же владельца, в чем тоже был весьма искусен. Но он видел предвестия надвигающегося на него рока, ощущал, как тигры, ведомые чьей-то призрачной рукой, как послушные марионетки, крадутся к порогу его дома — слышал клацанье их оголодавших пастей, готовых сомкнуться на его шее.

«Лань Сичэнь, Лань Сичэнь… почему ты отвернулся?! Хватит на него смотреть! Что ты можешь увидеть?.. Я столько лет ни о чем не догадывался…»

Его план был выверен, возможные погрешности учтены, но, видимо, не все можно просчитать, особенно если имеешь дела с людьми, которые имели весьма отдаленное представление о существовании такого слова, как «план». Впрочем, Старейшина Илина вместе со своим спутником в белых одеждах непогрешимой добродетели… они не действовали сами, так и не осознав, что были лишь послушными в своем безволии инструментами в более умелых руках, как кисти, удерживаемые искусными в своём мастерстве тонкими пальцами художника.

«Не Хуайсан… А ты и правда хорош! Не думал, что паду именно из-за тебя! Постоянное «я ничего не знаю»… это просто гениально! Неудивительно, что ты смог так долго скрываться в тени… Прости, что с тобой обращались… неподобающе.»

Цзинь Гуанъяо смог докопаться до сути, выяснить, кто же спутал ему все карты… слишком поздно. Кто-то, возможно, назвал бы сложившийся досадный итог фатальной неудачей. Но Цзинь Гуанъяо предпочитал твердо и прочно стоять обеими ногами на земле. И эта острозаточенная «приземленность», которую тот в себе любовно взрастил, была единственным, за что, по его мнению, и стоило держаться. Так что, все те неудачи, что время от времени с ним случались, он сам никогда не называл именно «неудачами». Неудач, в принципе, не существовало — все они так или иначе были ошибками и просчетами, не более того. И ошибся именно Цзинь Гуанъяо, подпустив этих тигров слишком близко к порогу своего дома. Он знал, что умрет. Знал, что это произойдет именно сегодня, в храме. Не знал лишь то, что жизнь оборвется руками Лань Сичэня под один лишь взмах расписного веера. Это, наверное, казалось до смехотворного правильным, особенно Не Хуайсану, что до последнего цеплялся за спасительную тень веера, отчаянно не желая выходить на свет, открыть пропитанное фальшью лицо. Словно все так и должно было быть с самого начала. Хотя ещё тринадцать лет назад Цзинь Гуанъяо бы всячески отрицал подобный исход, считая его абсолютно неправильным, даже ошибочным. Скажи ему кто-то еще тогда, к чему все придет, он бы одарил этого глупого человека нечитаемым взглядом, приправленным неизменной вежливой улыбкой. Когда все это началось? Несведущий скажет, что правильным ответом будет… «когда воскрес Старейшина Илина»… но это не совсем так. Хотя тут, пожалуй, сам вопрос в корне не верен. Когда все пошло не так, неправильно? Да, так точнее. Ближе к сути. Казалось, что все началось гораздо раньше, чем это можно было заметить, от того Цзинь Гуанъяо и не обратил внимание, упустил тот момент, когда все ещё можно было переиграть. И все пришло к тому, что происходило прямо сейчас, как к некому закономерному итогу той цепочке событий, которую толком даже не удавалось отследить, разобрать ту на звенья и все понять хотя бы для самого себя. И когда сильные руки сжимают его в безжалостном, дробящем кости, смертоносном объятии, когда крышка гроба захлопывается над ним, запирая его во тьме, он осознает, что ему не сбежать. Под ногами идет трещинами действительность, рассыпаясь никому ненужными осколками, которых если коснуться — лишишься пальцев. Его неостановимой силой затягивает в Диюй. Удушливая злоба льнет к его коже роем саранчи, божественной карой, сжигающим все на свете адским огнем. Он умирает. Жарко. Так невыносимо жарко. Жар исходит из его нутра? Горит ли он сам? Или все вокруг объято пламенем? Цзинь Гуанъяо не знал. У него впервые за долгое время не было ответа. Казалось, что пламя вздымается неукротимой стихией, лаская его своими языками, что заточённого во тьме без единого лучика света, обещая ему вечность агонии, когда кожа оплавится, стечёт с костей вместе с бесчисленными масками, созданными им личинами, подобно растаявшему воску, оставляя ничем не защищённую, пропитанную неистребимым страхом смерти суть. Но это будет лишь началом — огонь хлынет внутрь, опаляя гортань. Этого еще не случилось, но Цзинь Гуанъяо знает, что будет так. В один бесконечный миг он проживает сразу несколько жизней. В одной с него заживо сдирают кожу, в другой ему ломают кости, оставляя жалкой безвольной, запертой в своём изломанном теле, куклой, где-то его пожирает дикое и ненасытное пламя, а где-то неумолимо тонет, чувствуя, как ледяная вода заполняет лёгкие, не оставляет и шанса выплыть, сделать спасительный вдох — по одной на каждый осколок, наказание за его многоликость. Безжалостная насмешка. Воздух настолько горячий, как будто сам плавился от этого жара — казалось, если вдохнёшь, он безжалостно обожжет легкие. Едкий, как кислота, запах крови въедался в слизистую носа, разъедая ее изнутри. Это была его собственная кровь. Кожа, раскалённая жаром столь близкой преисподней, не познаёт спасительной влаги его слёз — они испарялись, так и не успев покинуть опаленных век. Этот треск… Треск поистине инфернального пламени загробного мира — именно с этим звуком его жадные и оголодавшие языки сжирали все, что вставало на пути. Ничто не устояло перед этим огнем. Пятки нестерпимо пекло. Боль. Описать ее всегда не просто. Если представлять ее, как нечто физическое, оформленное, то Цзинь Гуанъяо назвал бы ее обломком, огрызком, что своими неровными и заточенными краями впивался не столько в плоть, а в то, что находится много глубже, пуская колючие иссушенные корни в самое нутро, прорастая — прямо как те сухие, безжизненные черные деревья, которые терзали землю, когда живительная вода больше не питала их. Но самое интересное было не это, а то, что у каждого боль имела свой вкус… по-своему уникальный. Вот только у боли самого Цзинь Гуанъяо не было вкуса — он был потерян, размыт неумолимым течением времени. Его боль никогда не вписывалась, была лишней — по крайней мере, так ощущалось. Когда она стала таковой? Ответа не было. Просто в какой-то момент боль стала несущественной, обратившись неотступным и незримым спутником его жизни. Прямо как странная и непонятная пометка на полях в какой-нибудь богом забытой книге: непонятно, кто ее оставил, что имел в виду и хотел сказать. Что значила эта пометка? Для кого и для чего была оставлена? Ненужная никому она имела все шансы кануть в забвение. На собственном языке железистый привкус. Кровь. Она во рту, на губах. Боль… она есть. Ее не проигнорировать, не уменьшить. Цзинь Гуанъяо мелко подрагивал. Зубы стучали. Сломанные кости буквально горели, разъедающим плоть, огнём. Он будто лежал в коконе из плотоядных шипов, что вгрызались в него, пытаясь отхватить от него кусок побольше, и яд их отравленных, кривых и изъеденных гнилью зубов просачивался все глубже, достигая сердца. Цзинь Гуанъяо чувствовал, как жизнь покидала его, как треснувший кувшин, с каждым судорожным вдохом, с каждой каплей крови, что вытекала из тела. Удушающая слабость плотно окутывала плоть. Зловоние бессилия для него всегда было чем-то недопустимым. Оно затягивало, уничтожало… прямо как сейчас, когда сознание было не в силах оставаться ясным. Его душа… поверженная и растоптанная, терзаемая в горниле пламени загробного мира. Разве это он? Разве таков его конец? Его жизнь должна была быть похожей на расшитые золотом одежды ордена Цзинь, что своим блеском скрывали все несовершенства, все огрехи, те самые одежды, что обратили «сына шлюхи» в Верховного Заклинателя, обласканного уважением и почитанием тех, кто раньше смотрел с пренебрежением, словно он был грязным пятном на белоснежном полотне добродетели. Но золотые одежды обуглились, почернели, утратив блеск, лоск. И Цзинь Гуанъяо имел все шансы последовать за ними, повторить их незавидную участь, обратившись никому ненужной угольной пылью, затерявшись в вехах истории, где его собственное имя станет несмешной шуткой, издёвкой, глумливым оскорблением, возвращая того к истокам, замыкая такое путанное плетение уробороса. Он желает жить. Так нестерпимо и отчаянно — даже после всей той боли, через которую провела его непостоянная плутовка-судьба, даже обожженный гостеприимством безжалостного загробного мира… он так желает жить!.. Нехватка воздуха ощущалась острее. Это когда делаешь вдох, но живительный воздух не поступает внутрь, легкие будто бы сдавлены и горят изнутри. Подобное состояние можно было оправдать внешними причинами, но… нет. Оно уходило корнями глубже, в само его естество. Что чувствует человек, когда его душат? Сначала ощущаешь, как сдавливает горло. Глаза слезятся. И во рту появляется очень… очень кислый привкус. А потом будто первая искра прямо у тебя в груди — все тело горит. Пламя заполняет легкие, горло и проникает в глаза. И, наконец, огонь превращается в лед. Будто сотня маленьких иголок пронзает твои пальцы. Сначала видишь звезды, затем темнота. Огонь был все ближе. Цзинь Гуанъяо и сам не понял, в какой именно момент в его голове появилась зыбкая мысль о том… а был ли вообще «Цзинь Гуанъяо»? И эта мысль все крепла. Даже своё собственное имя казалось чужим, почти незнакомым, неузнаваемым, а уверенность в том, что оно когда-то ему принадлежало таяла… подобно залежавшемуся снегу с наступлением Личунь. Все словно бы ускользало сквозь пальцы — никакой возможности удержать, ни малейшей.

Зачем он здесь? Для чего?

Слабость своим зловонием уже нашла своё место в его теле. Её шелест искушающе шептал, что может… стоит сдаться? Зачем он все ещё пытается сопротивляться? Почему? Ведь так было бы проще. Легче. Боль, изнуряющая плоть, терзающая разум… она бы прекратилась. Так… почему не прекратить бороться?

Кто он?

Нити мыслей продолжали виться в истощенном разуме, соединяясь воедино, образуя неведомой сложности новый узор, невообразимо крепкий в своих плетениях. И лишь за Цзинь Гуанъяо был выбор… ухватиться за него или поддаться шёпоту, позволить себе упасть в чёрную непроглядную бездну. Слаб ли он? Нет. И этот ответ в его разуме был стойким и несокрушимым монолитом. Сейчас Цзинь Гуанъяо не мог даже толком пошевелиться — не было сил. Никаких причин для того, чтобы звучало столь непоколебимое «нет». Но Цзинь Гуанъяо был уверен, что не слаб, никогда не был слабым.

Кто он?

Стена забытья внутри, казавшаяся непробиваемой, незыблемой…пошла первыми извилистыми дорожками трещин.

Был ли Цзинь Гуанъяо?

Он попытался собраться с силами — первая попытка принять сидячее положение. Собственные икры напряглись. Ноги двигались… медленно и неохотно. Ладони стали опорой, впечатавшись в каменный пол, пока огонь оголодавшим зверем с жадностью облизывал его пятки.

Он был.

И… Неудача. Правая нога подвела, неудачно соскользнув, так и не став надёжной опорой.

Всегда был.

Цзинь Гуанъяо попытался снова. И снова… тщетно.

Есть и будет.

Исполнить задуманное действие, такое простое в своей основе, но сложное в воплощении, получилось с шестой попытки.

Кто он?

Цзинь Гуанъяо. Рождённый Мэн Яо. Незаконнорожденный сын Цзинь Гуаншаня, «сын шлюхи», бастард. Тот, кто отнял жизнь собственного отца и брата, став во главе ордена Ланьлин Цзинь. Первый главный землевладелец, известный под своим титулом «Ляньфан-Цзун». Верховный Заклинатель. И пока дышит… не опустит руки. Не сдастся… пока жив. Цзинь Гуанъяо знал, что умрет. Знал, что это произойдет именно сегодня, в храме. Но умирать он не собирался, как и проигрывать. Его оборванная жизнь должна была замкнуть сложную цепочку заклинания и подарить ему шанс начать новую партию. Цзинь Гуанъяо выживет. Слова: «Прости, что с тобой обращались… неподобающе.», сказанные Не Хуайсану перед собственной смертью звучат мрачным и нерушимым обещанием. Цзинь Гуанъяо обратит своё поражение в победу. Он сделает для этого все… «Цзинь Гуанъяо мёртв! Да здравствует Цзинь Гуанъяо!»

__________________________________________________

      Тепло и сухо. Не горит инфернальный огонь, нет судей, которые бы ждали грешников в пыточных камерах. Диюй, но такой далекий от наших представлений. Нет нужды применять какие-то ухищрения, чтобы мучить души после смерти, терзать их до тех пор, пока они не превратятся в пепел. У каждой души свое посмертие, равнозначное совершенным деяниям. Даже небожители не в силах создать клетку крепче и беспощаднее той, что создаёт себе душа на протяжении всей жизни с неподражаемой изощренностью. Не чувствуется даже дуновения ветерка, лишь заблудшие души воют в этих вечных сумерках. Время не властно над этими землями, не имевшими ни конца, ни края. Вместо земли лишь остывшие угли. Вместо зелени, сухие ветки. Единожды попавший сюда, не выберется, не найдёт дороги без дозволения. Это конец пути.

«Здесь есть кто-нибудь? Хоть кто-то меня слышит? Хоть кто-то?..»

Да, все так и было. Голос. Голос, подстегнутый жаждой жизни, пронзил здешнюю могильную тишину — голос души, преодолевшей омут забвения. Сила… она ощущалась, несмотря на дрожь, рожденную страхом, опаленную по краям болью, подобно искусному кувшину, прошедшему через обжиг для обретения окончательной формы, такой необходимой для создания… шедевра.

«Я знаю… я знаю, что вы слышите меня!»

Душа отчаянно, с непозволительным непочтением упрямо взывала к пустоте, отринув подступающее небытие. Посылала свой зов. Она, отказываясь угасать, наоборот, разгоралась, мерцая крохотным, едва видным, угольком в безжизненном ничто, пробиваясь сквозь густые и вязкие сумерки. И судьи… слышали этот зов, зов крошечной, но так забавно сияющей… среди множества потухших, сдавшихся несуществованию, угольков …души. Зов настолько громкий, словно та желала дотянуться до самих Небожителей, заскучавших в своих небесных чертогах.

«Вы слышите меня! Слышите! Я знаю это!»

О-о-о… неповторимая симфония грехопадения с аккордами лжи и предательства, преисполненная жаждой жизни, голодом до власти, подпитанная завистью, сочащаяся разъедающей всякую добродетель болью, но объятая тонкой вуалью света, неведомо как устоявшей — от звучания этой смелой, отчаявшейся души так и хотелось наполнить здешнюю могильную тишину нечеловеческим хохотом, вцепиться в эту нить света, отнимая ее без какой-либо жалости и сострадания, лишь для того, чтобы узреть с праздным интересом, как вся та тьма, скопленная еще тлеющим угольком внутри, пожрет себя сама и уничтожит. Один из судий, встряхнув исполинскими вороньими крыльями, устремляет взгляд сотни круглых золотых глаз к другому, и чувствует… его праздное любопытство, искру, так давно покинувшего их интереса. Но сам не делает первого шага — наблюдает, выжидает, словно не уверен до конца. А тысячи паучьих лапок, выскользнувших из разинутого бездонного зева рта второго судьи, уже плетут тонкое кружево паутины — бесчисленные лапки сталкиваются друг с другом, выполняя виртуозную, тончайшую в своей искусности работу… их шорох пронзает мертвое ничто, разносясь на многие Ли вокруг.       — Это так непристойно… так порочно… неописуемо сладко… запретно… — паук уже не таится, его слова звучат с неприкрытой насмешкой. Он неспешно дегустирует греховность души, которая лишь чудом сохранила свою целостность, вертит ее лапками, подобно въедливому оценщику, неспешно, чувствуя ее страх, смешанный с отчаянием, что сладко перекатывается на его языке. Судья с вороньими крыльями подбирается, видя неприкрытый интерес другого, замирая неподвижной статуей, продолжает наблюдать за душой, что смогла призвать к себе сразу двух судий. Делить разовое развлечение с кем-то? Стоит ли подобного хоть какая-то душа?       — Ну, здравствуй… Цзинь Гуанъяо, рождённый Мэн Яо… Ты завершил заклинание, прошёл испытания… — звучит шепот паука, под звук которого Цзинь Гуанъяо наверняка мог ощутить прикосновение паучьих лап, но… не к телу, а к тому, что таилось много глубже. — Стоит тебе пожелать, мы обратим день в ночь, сладостную истому в невообразимое страдание, ложь в правду… за разумную цену, конечно… Паук плёл свою паутину, пропитывая каждую нить влекущими речами, но ворон слышал иное… правду, что крылась в отзвуках его речей: «Я проткну твою нежнейшую кожу своей иглой. И медленно истерзаю твою сладострастную душу, наслаждаясь каждой каплей ее агонии.» Но кто осудит заскучавшее древнее божество в этой могильной тьме из скверны, стылого холода и смерти? Как давно они не встречали душу, способную к борьбе? Сколько веков прошло с тех пор, когда они слышали последний зов? Души гаснут, подобно грошовым свечам, едва успев попасть на порог Диюя. И что им, порожденным бескрайним ничто бессмертным сущностям, заточенным в этом мраке безвременья остаётся?.. Неустанно искать все новые, отказывающие угасать угольки, играться с ними до тех пор, пока их тлеющие алым сколы не погаснут окончательно, погружая все обратно в недвижимый безжизненный мрак. Так много… непростительно много слабых, безвольных душ, смиряющихся со своей участью. Таких хрупких, таких слабых, тихих, ничтожных, не способных привлечь внимание судий хотя бы за мгновение до того, как погаснуть. Они звучат звенящей пустотой. От них разит скукой и бесполезностью. И если раньше души смертных, закалённые безжалостностью мира, горели хоть немного дольше, то сейчас, изнеженные и обласканные, подчас они даже не загорались, сразу теряясь в бесконечности пустоты. Людской аппетит к неге стал воистину необъятен, хотя так было всегда. Их эго достигло непостижимых размеров. Смазывая свои убогие мечты собственной жадностью и алчностью, они не замечали, как неотвратимо гниют изнутри.

«Пока дышу… не опущу руки!»

Душа звучала все громче, увереннее, не лишаясь при этом своей надломленности, надрывного отчаяния и чарующих ноток страха, который тоже никуда не исчез. Это дразнило, влекло. Ворону хочется насмешливо каркнуть хтоническим многоголосием козодоев, что душа уже давно не дышит, но, кажется, в этот раз он оказался недостаточно проворен, и ему придется отдать развлечение в ловкие паучьи лапы, которые оказались быстрее его собственных птичьих когтей. Или нет?..       — Так хочешь жить… вернуться к истокам, чтобы переписать историю… зашел столь далеко… — все же заговорил ворон под тихий аккомпанемент из шелеста собственных перьев. — Но готов ли ты заплатить цену?       — Тебе всего-лишь нужно отдать то единственное светлое, чем ты действительно дорожишь… — кружево паутины паутины слов другого судьи, затягивается всё туже, еще немного… и из неё будет не сбежать. — Все, что тебе нужно… так это отречься от единственного человека, связь с которым тебе так дорога. Отринь Лань Синчэня… чувства к нему… связь с ним… и светлую память о нем… Посмотри, сколь мы щедры… — елейно тянет паук. — Мы не отнимаем у тебя всю память о нем. Лишь маленькие, незначительные частицы. Если отдашь нам их, уплатишь цену, тогда… мы даруем тебе твой второй шанс, который столь отчаянно жаждешь… Душа замирает на несколько мгновений. Её свет чуть угасает, пока тысяча паучьих лапок гоняет её меж собой, как драгоценную жемчужину, праздно рассматривая со всех сторон.       — Ну, же… решайся! Чего стоит пара воспоминаний и какие-то ненужные чувства, особенно в сравнении с шансом на новую жизнь, а? — соблазняюще шепчет паук. — Ты же не отнимешь его жизнь этим решением, это он отнял твою, стоило тому жалкому мальчишке сказать лишь слово…

«Я хочу жить!»

      — Какой ненасытный ребенок… — тянет впечатлённый ворон. На душе, лишь чудом сохранившей свою целостность, появился первый скол. Единственный осколок — крохотный обманчиво незначительный — рассыпался пылью, навсегда оставшись в этих сумеречных землях, в то время как остальная душа отправилась на новый круг, дабы всласть развлечь обитателей чертогов безвременья…

Цзинь Гуанъяо. Рождённый Мэн Яо. Незаконнорожденный сын Цзинь Гуаншаня, «сын шлюхи», бастард. Тот, кто отнял жизнь собственного отца и брата, став во главе ордена Ланьлин Цзинь. Первый главный землевладелец, известный под своим титулом «Ляньфан-Цзун». Верховный Заклинатель. И пока дышит…не опустит руки. Не сдастся… пока жив. «Цзинь Гуанъяо мёртв! Да здравствует Цзинь Гуанъяо!»