В деталях

      1. Энид пишет заметки на руке       Ручка хаотичными движениям выводила что-то на левой руке, едва успевая за словами преподавателя. Урок анатомии сирен закончился, и необходимо было записать домашнее задание, чтобы не забыть сдать его к завтрашнему дню. Беда в том, что предплечье блондинки было почти полностью исписано различными аббревиатурами и сокращениями, из-за чего надпись получалась весьма корявой, но в целом было понятно, о чем говорит эта длинная дуга из букв. Энид, наконец записавшая домашку, с победной ухмылкой покрутила рукой вправо-влево и осмотрела все свои дела на сегодняшний вечер. Затем она опустила рукав фиолетового пиджака, прикрывая тем самым своеобразную «записную книжку», и начала собирать вещи в портфель.       Уэнсдей, которая сидела рядом и наблюдала за всем этим, слегка сморщила лоб и покачала головой. Девушка снова вернулась к своей сумке и, поправляя в ней тетради, непринужденно обратилась к блондинке:       — Надеюсь, ты записала, что нужно будет отмыть руку после всего сделанного.       Сарказм Аддамс давно перестал быть обидным и даже в какой-то степени веселил Синклер, которая, к слову, знала, что Аддамс скажет нечто подобное. Поэтому та лишь улыбнулась и, затягивая шнурочек портфеля, спокойно ответила:       — О, Уэнсдей, не беспокойся, я каждый день хожу в душ перед сном.       — Я не беспокоюсь, — Аддамс краем глаза посмотрела на девушку. — Просто жду момента, когда ты все конечности себе испишешь. Интересно посмотреть, — она поправила лямки рюкзака на плечах, и когда Энид схватила свою сумку, они вместе направились прямо к выходу из аудитории.       — К твоему сожалению, такое уже было. Надо было раньше в Невермор поступать. Не уверена, что ты когда-нибудь это запечатлишь. Я слишком хорошо научилась сокращать слова, — она посмеялась, хватая Уэнсдей за локоть, и даже не планировала отпускать ее руку, пока девушки не доберутся до комнаты. — Кстати, по поводу конечностей. Вы там с Вещью собираетесь убирать голову той твари? Честно, я привыкла уже к этому… болотному чудищу, но ночью стрёмно…       Речь была о небольшом, но проворном и хитром существе, которое перегрызло несколько глоток в озере Джерико пару недель назад. Оно имело три змеиных головы и выглядело ужасно устрашающе со своими щупальцами и тонкими длинными зубами, что и нравилось Уэнсдей в этом водяном монстре. Достижением для молодого детектива было то, что ей удалось поймать зверя, даже не обращаясь к шерифу. Разве что пожертвовать кусочком хвоста одного не очень шустрого сирена… Но, сказать ради справедливости, Кент стал героем в глазах многих девушек школы, за что он ее не раз благодарил. Все же так мало мальчикам нужно для счастья.       Естественно, о поимке этого «змея» знали. И думали, что Аддамс давно отдала тело на исследования. Отдала. Только не полностью. Одну голову оставила, чтобы самой изучить это странное явление природы. Она обещала Энид, что через пару дней закончит свои записи, но прошла уже неделя, а голова в формалине всё ещё стояла рядом с их дверью и знатно пугала.       — Запиши это. Напомнишь мне вечером, — сказала Уэнсдей, кивая в сторону левой руки Синклер.       Энид усмехнулась такому предложению, а затем косым взглядом посмотрела на подругу, которая все также сохраняла спокойствие. Но, вернувшись в комнату, блондинка взяла ручку с красным стержнем и правда записала важную просьбу соседки, найдя свободное место на безымянном пальце.       Говоря в целом о данном феномене: Уэнсдей заметила эту особенность у Энид давно и даже не раз спрашивала, почему она не пишет все заметки на бумаге. Самым простым решением для девушки был планер. Потому что Энид часто теряла свои бумажки, на которых писала самостоятельные или лекции, когда кончались тетради. Но проблема в том, что также она теряла свой личный дневник по сто раз на дню и находила всегда в самых странных местах. И когда Уэнсдей предложила ей иметь что-то вроде блокнота, Синклер отказалась. Ведь и правда, она была ещё той растеряшей и тратила бы больше времени на поиски планера, чем на выполнение задач.       Писать в телефоне? Одно из самых логичных вещей в современном мире с возможностью отмечать все в приложениях. Но когда Аддамс спросила ее об этом, Синклер ответила: «В том-то и дело, что в телефоне я сижу постоянно в соц сетях! И совсем забываю про дела! И забываю, что вообще что-то записала… А так они… на видном месте.»       На видном месте. В прямом смысле слова. Но это все еще было не имеющим смысла для Аддамс. Она была не против, но смотреть на эти закорючки просто было непонятным, странным, ведь сама она все структурирует в отдельной записной книжке. Так что она могла только язвить на эту тему, что и делала в виде подколов.       Говоря о специфике ее заметок. Не сказать, что Уэнсдей читала их на постоянной основе. Она просто была очень наблюдательна и имела хорошее зрение, чтобы чего-то не увидеть. В них не было ничего примечательного. Простые штуки по типу «дз по био стр 34» (так она записывала домашнюю работу) или «пост блог: соревы» означающее, что ей нужно было написать пост сегодня в блоге Невермора об очередном бессмысленном соревновании по бегу у оборотней. Задания имели два цвета: синий и красный. Красный означал что-то серьезное или то, что нужно успеть сделать в первую очередь. И такие вещи чаще попадались на глаза Аддамс.       Так, однажды Уэнсдей заметила надпись, которая показалось ей любопытной. А ещё очень подозрительной.       Уэнсдей шла с Энид до комнаты Йоко, чтобы передать той конспекты по истории, которую вампирша пропустила из-за очередного отравления. Они шли, и Синклер как всегда рассказывала что-то и яро жестикулировала в эмоциях. Пока рука была на достаточном расстоянии от лица, Аддамс случайно заметила жирную красную надпись:        «УИМС»       С одной стороны, в этом ничего такого не должно было быть, раз Энид не рассказала. Но почему она отметила ее красным? Зачем вообще ей нужна была директриса? Обычно это Уэнсдей приходила к ней, когда находила очередную почву для своих детективных дел. Но, видимо, это было что-то слишком личное для Энид. Уэнсдей задумалась над вариантами, но не стала уточнять у соседки. Возможно, она дождется ответа в скором времени.       На следующий день, пока они учились, Синклер, конечно же, снова записывала на руке задания. Уэнсдей краем глаза решила проверить, есть ли там что-то снова связанное с Уимс. Но увидела кое-что иное, что тоже было написано красной ручкой и что тоже повергло ее в лёгкое негодование:       «дгвртс с И»       Собственно, первое слово разгадать не доставило сложности — сокращение от «Договориться». Но кто этот загадочный И? Зачем и о чем блондинке нужно было договориться с ним? Уэнсдей вновь ждала, пока Энид поделится с ней хотя бы этим, но девушка так этого и не сделала. И общалась так, будто все в порядке. Аддамс же так не считала.       Подозрений стало больше, когда через пару дней она заметила, что Синклер стала чаще уходить из комнаты. Само собой, ее не должно было волновать, где находится ее соседка, но почему она так часто думала об этом? Сначала странная заметка про Уимс, а потом этот И. Что происходило с Энид? Брюнетка была уверена, что в этих двух заметках должна быть связь, ведь это единственные вещи, о которых не говорила ей подруга.       Очередной раз ее насторожила скрытность Синклер, когда они сидели в комнате Йоко и общались. Эти двое обсуждали новые сплетни, до которых Уэнсдей не было дела, так что она просто слушала и только иногда делала вид, что ей интересно, небольшими кивками. Думая о неразгаданных смыслах прошлых записей, она уже не могла устоять перед тем, чтобы не посмотреть на предплечье Энид. Аддамс осматривала руку, когда девушка полностью отворачивалась от нее, и, наконец, заметила на тыльной стороне ладони надпись:       «Разрш. Подп — мама»       Это вообще ввело ее в лёгкий ступор. Какое-то разрешение. Возможно, документ, который должна подписать мать, чтобы Энид могла что-то сделать. Уэнсдей начала потихоньку складывать пазлы, ведь это все точно имеет закономерность. Энид ходила к Уимс, чтобы узнать о чем-то, связанном с этим таинственным И. Потом оказалось, что нужно просить разрешения у матери на это «что-то».       Но еще один вопрос не давал покоя — почему Энид стала чаще уходить из комнаты?       Спустя несколько дней, сидя за столом в дворике перед фехтованием, Уэнсдей обменивалась с Барклай очередными подколами, когда мимо них прошла Энид с ещё одной девушкой-оборотнем, которая недавно перевелась к ним из обычной школы. Ей удалось расслышать небольшой разговор, который они вели между собой:       — Я так тебя понимаю… Подожди немного! Скоро понедельник! Знаешь, я уверена, нам будет легче.       — Я устала ждать, Энид…       — Знаю. А я-то как…       Уэнсдей судорожно пыталась вспомнить, как зовут эту девушку, ведь точно знает, что она учится с ними на мифологии существ. Но несмотря на все усилия, ее имя никак не приходило на ум. Казалось, будто она тоже как-то замешана во всем расследовании Аддамс — не первый раз она видит ее с Энид.       — Неужели тебя променяли? — лёгкая издёвка донеслась справа, где всё ещё сидела Бьянка, попивая очередной фреш для похудения.       Уэнсдей сглотнула и выпрямила спину, отводя взгляд от проходящих девушек. Она сверкнула темными глазами, смотря на сирену:       — Снова делаешь совсем не касающиеся тебя выводы, Барклай.       — Ну-ну, — кивнула она, саркастично скалясь. — Энид ведь общительная. Не стоит придавать этому значения, правда?       Уэнсдей ещё с минуту думала, каким жалящим выражением приструнить королеву Би, но вместо этого в ее голову пришла необычная мысль. Мысль о просьбе. Она снова повернулась к Барклай и спросила:       — Бьянка, ты знаешь, как зовут ее? Эту студентку.       — Аддамс что-то спрашивает и даже без издёвки! Вау, — Бьянка усмехнулась, а Аддамс закатила глаза, жалея, что вообще решилась на такую глупость. Она было уже начала вставать, но сирена остановила ее: — Ладно-ладно. Ее зовут Иветт.       — Иветт?       Уэнсдей проговорила так, будто пыталась словами построить какую-то линию между уже известными фактами. Точно. Иветт.       И.       Сомнений не было. Это была она.       Аддамс ушла в размышления, метая взгляд из стороны в сторону и пытаясь понять смысл разговора двух оборотней ранее.       — Думала, тебе Энид про нее уже рассказала. Вроде как они стали часто зависать вместе. Ещё бы! У нее нет соседей. Можно позвать кого-то. Везучая.       Слово «зависать» звучало, как поддых ей в ребра. Оно пронзило ее грудь, словно насмешка, что заставило Уэнсдей склонить голову под непонятное чувство, вызывающее смятение.       — Всё-таки променяли, да? — Бьянка поиграла бровями, делая глоток напитка.       — Лучше тебе молчать. Иначе подмешаю в один из твоих фрешей зелье с онемением.       Брюнетка резко встала из-за стола под удивлённый взгляд Барклай и направилась на занятие, где собиралась уложить на пол любого, кто только посмеет бросить ей вызов.       Уэнсдей не понимала откуда, но у нее было чувство чего-то неприятного, в плохом смысле слова. Она знала, что что-то скоро должно произойти. Что-то, что очень беспокило Энид и в тоже время решило бы все ее проблемы. И это что-то уже начинало действовать Уэнсдей на нервы. Аддамс старалась сохранять спокойсвие, но этот чертов разговор с Иветт вечно всплывал в ее памяти, как навязчивая мелодия. И было так до ближайшего выходного.       Субботним вечером Уэнсдей специально попросила у Энид ручку, ссылаясь на то, что ее стержни закончились. Пока та передавала ей ручку, Уэнсдей могла запечатлеть зрением ее руку и быстро в голове рассмотреть все записи. И после одной что-то колит в груди кинжалом, и будто все встает на свои места. Надпись гласила:       «Сбрть вещи к пн»       Уэнсдей сжала край дерева своего стола, собирая весь пазл воедино.       Энид поговорила с Уимс по поводу переезда в другую комнату. Договорилась с Иветт на этот счет. Попросила у мамы разрешение на переезд, ведь она не может просто так съехать, нужна уважительная причина. А потом… понедельник. Она собирет вещи.       Один день до понедельника.       — Уэнсдей, слушай… У меня есть к тебе разговор.       Аддамс решила не поворачиваться. Ей хватило лишь на то, чтобы сглотнуть и выдохнуть. Она осознала, что к этому все и шло. Девушка не чувствовала такого давно и надеялась, что больше не будет. Неужели это из-за ее сурового характера? Неужели это из-за того, что она подкалывала ее? Неужели это из-за того, что она постоянно проводила различного рода исследования в их комнате, из-за чего Энид падала в обмороки? Однако уже поздно понимать, что именно послужило причиной. И, видимо, разговаривать тоже поздно.       — Уэнс?       Аддамс не хотела, чтобы та видела ее такой… несдержанной. И старалась из-за всех сил унять ненужные эмоции. Но как бы странно не было, не получилось. Она не смогла. И пошла в атаку первая.       — Ты переезжаешь, — говорила девушка, как само собой разумеющееся. Она продолжала непринужденно смотреть в тетрадь.       — Что? — удивлено спросила Энид. Неужели она думала, что Аддамс не узнает?       — К другой ученице. Иветт. Правильно?       Несколько секунд в комнате царило молчание, а потом Уэнсдей услышала тихий смех.       — Чего?! Ты с чего это взяла, глупышка?       Уэнсдей не понимала, почему та смеялась, лишь продолжила:       — Энид. Я уже все выяснила. Тебе не нужно сейчас оправдываться. Не понимаю только, почему…       — Уэнсдей…       — Нет, Энид, просто скажи…       Но внезапно Энид повысила голос и произнесла имя Уэнсдей с таким решительным тоном, что в комнате стало тихо. Скрипящие звуки указывали на то, что Энид вскочила с кровати.       — Уэнсдей Фрайдей Аддамс! — Энид больше не смеялась. Слова звучали серьезно и требовательно. — А ну сейчас же повернись и выслушай меня!       Брюнетка медленно поднялась со стула и повернулась корпусом к Энид. На лице Аддамс отразилось удивление и непонимание.       — Я не собираюсь никуда переезжать, — четко заверила она. — Кто тебе это сказал вообще? Что за бред?!       — Я… — говорить что-то против уже не имело смысла. Если это неправда, то что тогда это все означало? Не могло быть других объяснений. — Никто не говорил, просто… Твои заметки на руке, что ты собираешь вещи, ходишь к Уимс и просишь подпись у Эстер. И то, что ты не говорила…       — Вот откуда ноги растут! — воскликнула девушка, складывая руки на груди. — Я как раз об этом и хотела поговорить. Сейчас!       Уэнсдей выжидающе посмотрела на нее, поправляя рукав пиджака.       — Я должна собрать вещи, потому что мы с Йоко собираемся провести День Благодарения вместе с ее семьёй! И я уеду на пару дней к ней в поместье.       — Зачем просить разрешение у Уимс?       — Потому что мы уезжаем в понедельник, — пояснила она. — А уроки нам не отменили. Моя мама должна была подписать уважительную причину.       — Но… Иветт…       — Иветт — новенькая, ты же знаешь. Ну, я должна была показать ей школу, как староста. А ещё она очень скучает по дому, устала от учебы и тоже уедет на праздники. Я ей помогала немного освоиться здесь.       — Поэтому ты уходила из комнаты… — прошептала она под нос, осматривая ботинки.       — О, Уэнсдей… я уходила тогда, когда ты была занята. Знакомила ее с остальными оборотнями. Я думала, что ты даже не заметишь! Всего на час уходила! Не знала, что ты так скучать будешь.       Всего на час. А казалось, будто на вечность.       — Но почему, — брюнетка сделала шаг вперёд. — Почему ты мне не сказала обо всем этом?       Энид вздохнула, подойдя ближе к Уэнсдей. Она легко улыбалась, а в ее глазах отражалось понимание.       — Про Йоко не хотела говорить раньше, потому что тебе не нравится, когда я говорю о том, что ещё не точно. Ведь это «лишняя информация», — процитировала она, подражая холодный голос Уэнсдей. — Я сама только сегодня узнала, что мама подписала все же заявление. А ты занята весь день романом, и я…       — Разве я так говорила? — Уэнсдей не помнила такого выражения.       — Разве нет? Ты в целом всегда говоришь мне, что «надо говорить по делу». И еще я так боялась, что мама не разрешит! Знаешь, счастье любит тишину, все такое… И я вернусь через два дня!       Уэнсдей смотрела в ее глаза, сжимая пальцами край юбки. Она поняла, что ей наоборот хочется слышать все, что девушка пишет в своих заметках. И что ее прошлая фраза теперь не актуальна. Не для их взаимоотношений.       — А про Иветт… честно, я не считала это такой трагедией. Ты что ли так привыкла, что я целый день сижу дома? Или с тобой? — Энид подняла уголок губ вверх.       Уэнс отвела взгляд. Она сама не знала, почему посчитала, что Энид становилось мало для нее. Это то, что она хотела поскорее забыть и больше не вспоминать. Ведь думать об этом — абсурд.       — И как я могу переехать от тебя? — Энид положила ладонь на плечо подруги, призывая ее посмотреть на себя. — Уэнсдей, ты не представляешь, как я дорожу тем, что живу с тобой. Хоть ты и бываешь… резкой. Но я привыкла и… Мы ведь вполне хорошо сработались.       Уэнсдей кивнула, а затем опустила взгляд на плечо, где покоилась теплая ладонь оборотня. Она выпрямилась, и Энид сразу убрала руку.       — Впредь прошу говорить мне все, даже если это неточная информация, — она сказала так, словно все ее прошлые слова отменялись. В целом, так и было. — Извини за беспокойство.       — Без проблем. Раз ты просишь, детектив, — Энид широко улыбнулась, ведь поняла, что Уэнсдей скучала по ней и надумала кучу всего. Вероятно, ей даже приятно осознавать свою важность. Стоило бы уделить соседке побольше времени, когда она вернется в школу.       Аддамс отвернулась и направилась в сторону своего рабочего места, все еще не понимая, как могла так проколоться. Энид упала на кровать, снова взяв в руки телефон.       Но как только Энид зашла в Инстаграм, ее будто осенило. Она резко подняла корпус и выпалила:       — Погоди… Ты что, специально читала все мои заметки на руках?!       Уэнсдей надеялась, что этого вопроса не будет. Но ей оставалось только безэмоционально ответить:       — Иногда.       — О, черт, — Энид вновь усмехнулась, но уже нервно. — Уэнс, ты невыносима!       — Выносима, — твердо проговорила она, поворачиваясь к ней. — Раз ты все же не переехала.       2. Энид придает смысл фотографиям       Невермор снова окружили огромные лужи. Зима наконец сменялась весной, но данный период года всегда был полон тающих сугробов и мокрой грязи. Тепла как такового не было. Приходилось все еще носить под курткой теплые свитера, а руки держать в карманах. Не каждый человек любит начало весны. Но Энид даже в такую погоду могла найти что-то магическое, такое, что снова удивит Уэнсдей.       — Энид, объясни, куда ты ведёшь меня? — Уэнсдей покорно шла за блондинкой, которая утягивала ее в глубь леса.       — Тише, Уэнсдей, — прошептала она, оглядываясь по сторонам. Она осторожно перепрыгнула небольшую лужу из грязи и проследила, чтобы Уэнсдей повторила за ней. — Мы уже подошли.       — Не вижу причин быть…       Энид резко остановилась и чуть-чуть подняла их сплетённые руки вверх. Этот барьер заставил Уэнсдей прекратить движение и умолкнуть, так и не закончив предложение. Аддамс нахмурилась, осматривая блондинку, которая явно была чем-то заинтересована.       — Энид…?       — Тшш, — она повернулась к девушке, положив указательный палец на губы, и продолжила шепотом: — Посмотри туда.       Она протянула руку вперёд, указывая на объект своего внимания. Чуть дальше, за ближайшим кустом, Уэнсдей заметила небольшую могилу. Она не могла разглядеть, чье имя там написано. Даже не из-за того, что стояли они далеко от нее, а из-за травы и пыли, перекрывающих имя умершего.       — Могила? Посреди леса? — не понимала Уэнсдей. — Чья она?       — Дело не в том, чья она. Чуть ниже, — Энид осторожно опустила голову брюнетки за подбородок, чтобы та смогла увидеть. — Приглядись.       Внизу, на бетонной кладке, она смогла увидеть птицу и что-то голубое. Что она будто охраняет.       — Гнездо? — она вернула взгляд к Энид.       — Да, — кивнула подруга, закусывая губу. — Гнездо. Дрозда-отшельника. На могиле.       — Но в чем собственно…?       — Это… необычно, — она вновь взяла Уэнсдей за руку, осматривая поющего дрозда. — Новая жизнь растет прям на могиле. Ты… понимаешь? Это ведь почти цитата.       Уэнсдей вновь присмотрелась к гнезду, пытаясь понять смысл. Неужели это и правда так заинтересовало блондинку, что они шли сюда полчаса, почти не общаясь, лишь бы случайным образом не спугнуть дрозда? Она пыталась понять, почему ей так важно это.       — Я увидела это ещё вчера, но камеру не брала, — шептала Энид, доставая полароид. — Я хочу… хочу, чтобы у меня это было на память. Знаешь, что-то из разряда «чья-то смерть для кого-то новая жизнь».       И так было часто. Она фотографировала самые необычные и странные вещи. Любила запечатлеть мир в разных его формах, выискивать моменты, которые могла увидеть только она сама. Не фотографии несли смысл, а она давала смысл фотографии. Она ловила улыбки друзей и называла их лучами, она фотографировала беготню братьев и сравнивала это с течением времени. Она брала все, что было для нее дорогим, а затем воплощала это в метафору. Она находила мгновение и навсегда запоминала его с помощью полароида, ведь фотографии в телефоне навсегда пропадают в тысячах других фотографий. Если ей приходило в голову сфотографировать что-то нестандартное — она делала все, чтобы воплотить идею в жизнь.       Правда, она очень редко фотографировала себя.       Энид — общительный блогер, экстравертный друг, всезнайка соц сетей — не любила фотографировать себя. Или же, как она выражалась, не особо это ее и интересовало. Только если на этих фотографиях не были и ее друзья тоже. Но Уэнсдей никогда не могла понять, как человек, который даёт всему на свете смысл, не может увидеть его в себе.       Сделав несколько кадров, получив несколько полароидов, она, улыбаясь, снова взяла Уэнсдей за руку, и девушки двинулись к небольшому пирсу неподалеку.       Энид не переставала рассматривать свои новые фотографии, объясняя, как же это удивительно, что она смогла найти такое место. Уэнсдей могла сказать, что получалось у нее прекрасно, за что и похвалила. Спустя десять минут подруги осторожно присели на камень, осматривая уже проявившийся закат.       — Здесь, говорят, самые красивые закаты, — улыбнулась Энид, выжидающе смотря прямо.       — Закаты везде одинаковые, — без энтузиазма сказала Аддамс.       — Ты даже не представляешь, каким закат может быть разным, — заявила так, будто проверяла на себе это тысячу раз. — Зависит от людей, с которыми ты его провожаешь.       — От людей?       — Ага, — улыбнулась она, так пристально смотря голубыми глазами вперед, а затем резко опустила свою сумку и вскочила с места. Энид направилась к пирсу, что находился на пруду. Девушка так осторожно слезла с него, становясь на каменный берег, и присела, решая осмотреть невысокие волны. Вода блистала огнем, превращая небольшую местность в искусственный пожар.       Уэнсдей наклонила голову, все ещё думая над словами девушки. Возможно, она не ошибалась. Хмурая Аддамс не придает ничему значения так сильно, как делает это романтичная душа Энид. Но она не могла не согласиться, что и закаты с Энид были другими. Да и не только закаты. Все с ней было необычным, имеющим ранее неизведанные ей смыслы. И то, как девушка сейчас улыбалась и бросала камни по водной глади, радуясь каждый раз, когда кружочков на воде больше трех, ее призвало к тягостному, но спокойному чувству, которое она почему-то хотела оставить надолго в памяти.       Точно. Оставить.       Наверное из-за того, что она почувствовала некую силу, передающуюся от Энид, она решила совершить небольшую глупость. Аддамс достала из сумки Энид полароидую камеру и встала с камня, рассматривая синий предмет в руках. Ей хватило трёх секунд, чтобы разобраться, как работает данная система, ведь сама хранила у себя похожий фотоаппарат мгновенной печати, только его можно назвать дедушкой данной модели. Она легко сфокусировалась на блондинке, которая сидела возле водяного огня, и нажала на кнопку устройства, что тут же выдало ей фотографию. Она встряхнула фото, и спустя минуту на нем уже начал проявляться силуэт. Уэнсдей ещё долго не могла оторвать взгляд от карточки с девушкой на закате.       — Уэнс, ты… что делаешь?! — услышала она раздосадованный голос блондинки и подняла голову.       — Фотографирую, — ответила она, показывая почти готовый снимок. — Тебя.       — Меня?! — ее глаза распахнулись от удивления, а сама она медленно встала с корочек. — Нет, Уэнсдей, я не хочу, чтобы ты меня фотографировала! Я сегодня… Ты видела меня? Я…       — Энид, перестань так говорить, — попросила Аддамс, а потом вновь осмотрела карточку. — Ты очень… Это очень даже неплохой снимок получается!       Энид закусила губу и резко развернулась, снова наблюдая за закатом. Уэнсдей могла предположить, что девушка стеснялась и не знала, что ответить.       — Можно я… сфотографирую тебя ещё раз?       Энид снова повернулась к девушке. Вокруг нее летало сомнение, но она знала, что Уэнсдей никогда не будет врать и, тем более, не будет показывать фотографии кому-то без ее ведома. Она, подумав ещё секунд десять, слабо кивнула, соглашаясь на данное предложение.       — Один раз, — предупредила она и отвернулась от камеры, снова взяв в руки плоский камушек.       И Уэнсдей сфотографировала ее один раз. А потом ещё один. И ещё. Она собрала галерею около двадцати фотографий Энид на закате. Такой естественной, настоящей. На парочке из них Энид смотрела прямо на нее, улыбаясь, краснея от смущения, но все ещё завораживающе, снова продлевая это тянущее чувство внутри грудной клетки. Но такая она и была — Энид. Та Энид, которая видела красоту во всем, но в себе тяжело ее находила. Та Энид, которая смогла возродить что-то в ее темном сердце. И Уэнсдей хотела верить, что так она поможет ей понять. Понять то, что в ней тоже есть смысл.       Одну фотографию, где Энид смеялась, Уэнсдей в тайне оставила себе. Глупый, детский, влюбленный поступок. Но она напоминала ей одно: не так важен момент, как человек, который с тобой рядом. Каждый раз, смотря на фотографию, она признавалась самой себе, что это был лучший из непримечательных закатов в ее жизни.       3. Энид разговаривает во сне       Синклер говорила во сне. И Уэнсдей узнала об этом одним зимним днём, когда блондинка решила уснуть после бессонной ночи подготовки к экзамену. Она спала и выкрикивала что-то типа «Да, нам нужен скипетр, чтобы победить… мистера Хоппера…! Он учит холодильник географии…». Да, честно сказать, хуже бреда она не слышала. Разве что тогда, когда Пагсли наелся каких-то ягод для зелий матери, вызывающих помутнение рассудка. Хотя она не могла не думать о том, что рассказывать о сонных разговорах Синклер стало для нее источником развлечения. Она наслаждалась тем, как Синклер сама смешится над своими странностями. И иногда в этих снах проскакивал небольшой компромат, который Уэнсдей ни разу не использовала против своей соседки, но всегда хранила в запасе. На всякий случай.       Так было редко — повторялось несколько раз в месяц. Но Уэнсдей уже вполне себе привыкла к таким вещам и не обращала сильно внимания на трепет спящего оборотня. Пока не произошел случай, заставивший девушку не спать всю ночь.       В последнее время Уэнсдей ловила вдохновение именно после полуночи. Ее пальцы все чаще стучали по буквам, строили все более глубокие осмысленные предложения. Она понимала, что ее уносит в дебри романтических размышлений, и Аддамс не могла избавиться от них простым обдумыванием. Поэтому выходом в такой ситуации считала писательство, надеясь, что когда ее оставит это непонятное чувство, она просто выкинет испорченные листы в мусорку. Хотя мысль об этом не успокаивала, а даже наводила так редко появляющуюся раньше грусть.       Во время сегодняшнего вдохновения брюнетки Энид уже спала, несмотря на то, что обычно засыпает к двум часам ночи. Спала она как убитая, хотя звуки, исходящие от печатной машинки, не стали тише. Она смирилась с ночными писательскими порывами Уэнсдей и даже стала концентрироваться на них, воспринимать клацанье подруги как колыбельную, отчего резко проваливалась в сон.       Уэнсдей закончила предложение и решила прочитать, что у нее получилось. Она писала:       «Вайпер стояла у окна своей темной комнаты. Ее сердце кричало в груди, словно существо, пытающееся вырваться наружу. Стены казались слишком тесными, ограничивающими ее свободу и захватывающими ее в паутину неизвестности. Она смотрела в ночное небо, пытаясь найти ответ в звездах. Но звезды молчали, словно сохраняли самую большую загадку этой ночи. Вайпер прижала руки к груди, пытаясь усмирить жалкий орган. Детектив привыкла к контролю, к рациональности и безразличию к эмоциям. Но это новое чувство, которое она не могла определить, вызывало у нее страх и неуверенность. Девушка боялась, что оно разрушит все, что она так тщательно построила. Боялась. Вайпер была подготовлена к любому испытанию, но не к вихрю эмоций, которые окутывали ее, словно тень. Она ощущала как это новое чувство пожирает ее изнутри, оставляя ее беззащитной перед самой собой. Что-то тяжелое и ужасное нахлынуло на нее, оставляя следы в ее глазах и на ее дрожащих руках. Но Вайпер не знала, что с этим делать, как осмыслить и принять то, что с ней произошло. Она не могла назвать это чувство, не могла понять, как оно проникло в ее высокомерное и неприступное сердце. Это было новое, неизведанное, словно темная тайна, которую ей предстояло раскрыть.»       Уэнсдей задумалась, покручивая в руках одну из своих длинных косичек. Ее глаза устремились на Вещь, который мирно спал на одной из балок прямо над темной кроватью, охраняя так и ненастигший ее сон. Затем она перевела взгляд на другие свои записи, которые были похожи на последнюю написанную ей страницу. Уэнсдей, в который раз размышляя над переполняющими чувствами, ощущала их в каждой клеточке своего существа. Они были как звуки, тихие и едва различимые, но всегда рядом, наполняющие воздух тяжелым дыханием. Она чувствовала, как ее сердце билось сильнее, как неизвестная сила поднималась на поверхность, требуя внимания. Аддамс отложила пергамент, выдохнула все свои мысли и потянулась на стуле, прохрустев затекшей шеей. Сразу после этого в тишине комнаты раздалось легкое шептание, которое заставило ее слегка дрогнуть:       — Уэнс…       Уэнсдей повернула голову. Она пригляделась к оборотню, что сладко сопел, распластавшись на кровати. Убедившись, что девушка просто разговаривала во сне, Аддамс снова положила пальцы на машинку, думая, что проведет еще максимум час за писательством и сама ляжет спать. Но только она коснулась первой буквы, снова услышала шепот.       — Уэнсдей…       Брюнетка вновь повернулась к Синклер, а ее сердце замерло. Девушка спала, но жалобно звала Уэнсдей к себе, во сне. Аддамс с нетерпением ждала, что же еще Энид скажет.       — Мне нужно… кое-что, — шептала она, сжимая подушку пальцами правой ладони. — То, что ты можешь исполнить.       Уэнс не знала, как поступить. Размышления бушевали в ее уме. С одной стороны, это лишь сны, не стоило придавать им значения, а с другой — возможность узнать то, о чем Энид думает на самом деле, ведь сны часто зеркалят переживания людей. Она тихо постучала по дереву пальцами, раздумывая, а потом все же встала и подошла к кровати, следуя смутному предчувствию, что подталкивало ее к решению ответить на просьбу подруги.       — Если потянуть рычаг и… — Энид тяжело вздохнула, словно взвешивая каждое слово, —… стянуть твою маску, Уэнсдей…       Уэнсдей покосилась, ее брови сомкнулись в знак недопонимания. Маска? Какую маску она носит? В ее глазах мелькнуло чувство беспокойства, но смешанное с любопытством.       — Ты ведь видишь, но не наблюдаешь… — она грустно усмехнулась, — Уэнс, я лишь прошу небольшое желание.       Она постояла в ожидании еще пять минут, но продолжения так и не услышала. Очень странно все это было. Наверное, Энид просто бредила, снова тонула в своих сонных фантазиях. Уэнсдей решительно прогнала глупые мысли и решила вернуться к печатной машинке. Но как только она сделала шаг в сторону, то снова услышала:       — Уэнс, я прошу… Небольшое желание…       Уэнсдей не могла устоять. Она хотела понять, что скрывалось за этими словами, даже если это был всего лишь несуразный бред:       — Какое?       Слышала ли она ее? Девушка надеялась, что да. И что это не разбудит ее случайным образом, а наоборот поможет выкрасть ответ из ее сна. Все же она хотела понять, что девушке так нужно.       — Ммм?       Да, она услышала. Надо попытаться снова. Уэнсдей приблизилась, наклонилась к лицу Синклер и спросила:       — Какое желание, Энид?       Девушка поморщилась, а потом улыбнулась, протягивая:       — Тебя.       Уэнсдей округлила глаза, отступив на несколько шагов назад. Блондинка же, все ещё улыбаясь, отвернулась к стене и забралась в одеяло с головой.       Аддамс продолжала смотреть на Энид, пытаясь прочитать ее мысли. Она села на край своей кровати и через минут десять решила все же лечь, в то время как размышления занимали все ее мысли.       Может быть, это были всего лишь пустые слова, произнесенные без особого смысла. Соседка не раз говорила во сне вещи и постраннее. Но только вот Уэнсдей не могла отмахнуться от этих слов, всматриваясь в силуэт напротив. Так она и пролежала до утра, понимая одну вещь.       Их желания совпадали.       4. Энид нравится все парное       — Смотри, Уэнсдей, это прям для нас!       — Опять парное?       — Не опять, а снова!       Удивительно, как начиналось все со снуда.       Того черно-белого, который был парой к розовому снуду Энид. Того, которым ей пришлось пожертвовать, чтобы спасти их обеих. Благо, Энид недолго злилась на это. Она сделала ещё один, почти идентичный, который теперь Уэнсдей хранила как самую важную вещь в мире. А потом Энид связала им парные носки на Рождество. А потом купила им парные браслеты. Три штуки. А еще один сделала сама. И так дошло до того, что эти парные вещи уже некуда было девать. Полка возле кровати Уэнсдей, ранее предназначенная для хранения футляров с ножами, превратилась в пристанище для парных подарков от Энид.       И как она до такого докатилась?       — Ну, пожалуйста, давай возьмём! Таких подвесок у нас ещё не было! — скулила Энид, показывая черного кота и золотого ретривера, сделанных из металла. — Мы же настоящие подруги! А у настоящих подруг должно быть много парных вещей!       Подруги… Это резало слух Уэнсдей. Самое смешное, что они обе понимали, что уже давно не проводили время как обычные друзья. Их дружба переросла во что-то глубокое и непостижимое. Объятья, просмотры фильмов ужасов по воскресеньям, нередкие касания пальцев, перебирание волос и постоянные разговоры. Они переживали друг за друга больше, чем за собственные жизни. Они помогали друг другу больше, чем кому-либо. Они были готовы делать все, чтобы защитить друг друга, даже если это значило подставить себя под дуло пистолета. Они готовы были сделать все возможное, чтобы обеспечить безопасность и счастье другого.       Все парные вещички, которые олицетворяли их дружбу, были как символы их сближения и взаимопонимания. Иногда слова «поддержки», которые они высказывали, превращались во что-то более личное, и когда достигали этого порога, то замирали на губах девушек, словно боясь проявиться. Им было так трудно признаться друг другу. Возможно, они опасались, что если выразят эти чувства открыто, то что-то изменится, что некая магия их дружбы исчезнет. Им не хотелось это портить.       Уэнсдей долго размышляла над этим. Стояла на балконе и крутила очередную подвеску в руках, которую они все же купили в той лавке на Дне Города. Она думала о том, что означали для нее и Энид такие подарки. Эти подарки, эти парные предметы, словно мудрые стражи, свидетельствовали о глубокой связи между ними, которая превосходила всю ее логику. Хотя Уэнсдей не смогла полностью осознать истинное значение этой связи, она приняла ее смирением. Ведь их совместные приключения, их взаимная поддержка в самые сложные моменты жизни — все это говорило о важности и значимости их взаимоотношений. Каждый шаг, каждый миг, проведенный вместе, превращали их связь в нечто иррациональное и неизъяснимое, но притягательное для Уэнсдей.       Аддамс сжала кулон и направила взгляд вдаль, на опушку леса. Да, она поняла, что эта связь является непреложным фактом, ее нельзя отрицать или игнорировать. И она готова смириться с ней во всей ее неопределенности. Чтобы наконец перейти эту черту под названием «подруги».       Девушка приняла важное решение. И реализация его была ванильной, сладкой, приторной, но единственной правильной и идеальной для Энид. Это было такое решение, которое точно показало бы, как Уэнсдей дорожила их отношениями.       Аддамс, полная решимости, подозвала Вещь и попросила его об одной услуге. Он тот час же принялся за дело, убежав из комнаты.       Прошло пару недель. Энид и Уэнсдей сидели в пустой библиотеке, искали книги по истории горгон для новых докладов. Синклер, уставшая от бесконечного просмотра страниц, упорно пыталась найти что-то интересное для их темы, иногда зевая. Уэнсдей же делала вид, что рассматривала полки, ища что-то конкретное, но на самом деле она думала только о том, как начать разговор. Она прокручивала в правой руке небольшую бархатную коробочку и все не могла решиться на такой, казалось бы, простой шаг. С каждым мгновением принятие этого решения казалось ей все сложнее и сложнее. Она ощущала легкую тревогу, сомнение и одновременно с этим — неотъемлемую необходимость поделиться своими эмоциями с Энид. Просто все это было в новинку для нее — говорить прямо о своих чувствах.       Уэнсдей понимала, что необходимо преодолеть этот барьер и просто поделиться тем, что так значимо для нее. Она очередной раз собралась с мыслями, набрала воздуха в легкие и повернулась к Энид. Она начала:       — Энид, слушай, я хочу…       — Уэнс, смотри, я нашла интересный факт! — прервала ее Синклер, поправляя тяжелую книгу в руках. — Горгоны и правда дольше развиваются! То-то Аякс так туго соображает… — она подошла к девушке и показала страницу с биографией о змееголовых.       Ее глаза устремились на страницу с фактами о горгонах, но внимание было сосредоточено на другом. Она ощутила горечь разочарования, когда слова, которые она так долго готовила, были заменены разговором о чертовом Аяксе. Нет, это невозможно. О чем вообще она думала? Нужно было просто оставить этот подарок у нее на кровати. Или вообще ничего не делать. Все это слишком тяжело давалось ей. Даже не стоило и пытаться понять, что она просто не в состоянии выразить свои эмоции. Так просто, как делают это остальные люди.       Уэнсдей согласно кивнула, а потом, когда Энид снова увлеклась чтением, решила отойти к дальнему стеллажу, чтобы привести мысли в порядок. Но только она сделала два шага, как послышалось:       — А что у тебя в руке, Уэнс?       Голос Энид был наполнен любопытством и озорством. Девушка захлопнула книгу и ждала, пока Аддамс обратит на нее свое внимание.       — Это же мне, правда?       Дьявол. Она повернулась и увидела, как Энид ставила книгу на полку. А потом она, улыбаясь словно чеширский кот, медленно подобралась к ней, сложив руки за спиной.       — Ты уже час отдать не можешь, — сказала Энид с легкой насмешкой, когда остановилась рядом. — Не то чтобы я наседала, но…       Неужели это было так заметно?       — Ну же. Я не укушу, — Энид театрально задумалась, поднимая голову и рассматривая потолок. А потом снова перевела взгляд на брюнетку и прищурилась. — Наверное.       Уэнсдей старалась не подавать виду, что ее раскусили. Она спокойно кивнула, подняла темную коробочку, чувствуя, как ёкнуло в груди. И, выпрямив спину, начала говорить:       — Энид, я подумала, что… В общем, я знаю, что ты любишь парные вещи. И решила тоже подарить кое-что. Подумала, тебе понравится.       Улыбка на лице Энид сменилась легкой заинтересованностью. Она осторожно приняла коробочку из рук Уэнсдей и аккуратно открыла ее. Внутри лежали два кольца — одно было золотым, с блестящим светлым камнем посередине, и небольшие лучи пронизывали его. Второе кольцо было темным, с глубоким синим камнем, имеющим форму полумесяца. Они были так тесно соединены, словно были одним нераздельным кольцом.       Энид пристально смотрела на камни. Ее взгляд был полон изумления и благодарности, которые Уэнсдей видела только однажды. Когда они обнялись впервые, после битвы за Невермор.       — Уэнсдей… — Энид сразу поняла, какое предназначалось ей. Она взяла кольцо-солнце и покрутила меж пальцев, осматривая его со всех сторон.       — Это золото и фианит, — пояснила Аддамс.       — О, боже мой… — воскликнула Энид, вздохнув. Затем она протянула кольцо и коробочку обратно. — Нет, Уэнсдей, я не могу это принять… Слишком дорогой подарок для меня.       Уэнсдей мягко оттолкнула запястье Энид и оставила свои пальцы на ее руке. Она решительно сказала:       — Ты заслуживаешь сотни таких. И обратно не принимается.       Энид помотала головой, понимая по взгляду Аддамс, что спорить бесполезно. Она вновь осмотрела кольцо, а потом бережно надела его на средний палец, боясь ненароком сломать. Оно подошло идеально, что повергло ее в шок.       — Как ты…?       — Узнала замер? Взяла одно из твоей шкатулки. Так что должно подходить, — объяснила Уэнсдей.       — Это очень… очень красиво, Уэнс… Я так благодарна тебе. У меня нет слов.       Брюнетка сглотнула, осторожно взяв второе кольцо и надев на свой палец.       — Ты важна мне, — прошептала Уэнсдей, не отводя глаз от Энид, которая все еще прибывала в шоке. Тонкие пальцы все еще держали запястье девушки. — И я хотела сказать этим, что даже твои странные привычки в парных подарках меня устраивают. Ты более чем прекрасна, и я готова на все ради тебя. Даже мириться с парными подарками на полке.       Энид, едва сдерживая слезы, засмеялась.       — Какой же странный способ показать то, как ты ценишь меня.       — Перебор? — спросила Аддамс, поднимая брови в смятении.       — Ох, Уэнс… — Энид покачала головой, снова тихо посмеиваясь. — Мы обе знаем, что в самый раз.       На губах Уэнсдей дрогнула улыбка. Она вздохнула с облегчением, понимая, что все в порядке. Энид осторожно взяла вторую ладонь Уэнсдей в свою. Ее лицо покраснело от смущения, но это только подчеркивало красоту блондинки. Аддамс ощутила, как сердце ее замерло, когда Энид медленно начала приближаться к ней. Весь мир вокруг исчез, оставляя только их двоих. Секунды тянулись медленно, наполняя пространство томительным ожиданием.       И вот, в тот миг, Энид вплотную приблизилась, осторожно коснулась носом бледной кожи и оставила кроткий, мягкий поцелуй на щеке Уэнсдей. Тепло от слегка обветренных губ, пронизывающее все ее нутро, распространилось по ее телу и непривычно отдало в щеки.       В этот момент ничто другое не имело значения. Мир вокруг них затих, а сердцебиение Уэнсдей участилось, будто пыталось настигнуть пульс Энид, зажатый между ее пальцев. Каждая мельчайшая черта на ее лице Энид, будь то веснушки или ямочки, каждое движение губ, стали образами, отпечатанными в память Уэнсдей надолго.       Они были так близко. Они смотрели друг на друга так пристально. И в голове Уэнсдей не было никаких мыслей. Кроме мыслей об Энид.