gimme more

От волнения перед предстоящим днем Бомгю может лишь укутаться посильнее в одеяло и спрятаться под него с головой. От нехватки воздуха он едва не задыхается, но почему-то упорно не вылезает из-под одеяла. Волнительно, что не меньше его переживающая мать войдет в комнату, чтобы убедиться в том, что он спит, и заметит его за просмотром чужого аккаунта в Инстаграме, который он не успеет переключить, а выключить не может. Или, может, уже довольно потирающий руки невротик-отец, готовый устраивать им вечерние дифирамбы после успешного заключения очередной сделки с партнерами своей матери, которая от гордости за удавшийся ужин выделит им хорошее жалование. В доме все на нервах, и Бомгю стоило бы успокоиться: его не сильно волнуют итоги проведенной семейной встречи, разве что не хочется в очередной раз глазеть на своих кузенов, каждый год кучкующихся втроем. Они общаются и вне праздника, исключая из своего круга Бомгю. Он и сам не горит желанием к ним присоединяться. Разве что к Тэхёну: с ним есть о чем поговорить и, несмотря на то, что Бомгю далеко не самый серьезный из них человек, а, быть может, даже наоборот, Кан Тэхён умеет быть адекватным. В рамках приличного, конечно же. Потому что Субин и Кай — две прилипшие друг к другу жвачки, нескончаемо милующиеся между собой, как дети в детском саду, и с ними страшно даже шутить о чем-то и говорить не в милом тоне. Субин, быть может, и не настолько ребенок, как Кай, но их дуэт — страшная сила. Но причина его волнения вовсе не в этих троих, от которых он еще найдет способ отбиться на весь вечер и последующую ночь, которые ему придется провести в огромном старинном особняке. Проблема в четвертом, самом старшем из них и, в общем-то, даже не брате. Приемный сын его тети, он не появляется на семейных сборищах с тех пор, как Бомгю исполнилось двенадцать, а ему самому семнадцать. Бомгю плохо его помнил и не сильно углублялся в эту ветвь их семьи до тех пор, пока о нем не упомянули на очередном сборище. Ему тогда только исполнилось шестнадцать, праздник — День рождения бабушки, — выпадал на конец марта, всего через две недели после него. Он уже и позабыл, что у старшей дочери был сын, потому что и до его окончательной пропажи со всех радаров он не был частым гостем застолий. В этот раз он тоже не явился, и Бомгю узнал, что он уехал учиться в Америку к своему родному отцу, решившему, что сыну нужно качественное образование в хорошем университете. Как тетя на это согласилась, Бомгю и не догадывался, но углубляться не стал. При его упоминании ей же, нахваливающей его успехи, все присутствующие скривились. Кто-то попытался это скрыть, кто-то открыто заявил: — Пусть остается в своей Америке, ему тут не рады, — отчего тетя тут же замолкла и больше ничего о нем не говорила. Но одного его упоминания хватило, чтобы позже, когда все вдоволь напились виски и коньяка, семья продолжила перемывать ему косточки: — Этот нахал только и может, что грубить, — возмущался отец Тэхёна — мужчина весьма статный, в отличии от отца Бомгю, но на удивление мерзкий. — Да ему палец в рот не клади, по локоть откусит, — подтвердила мать Субина, вальяжно поправив брендовый платок на шее. — Ну взъелись! — бабушка скривилась, оглядела их всех нечитаемым взглядом, — Он единственный из всех вас от меня ничего не взял, учится, растет, а вы! Все тут же замолчали и при ней больше ничего не говорили. Кай, Тэхён и Субин выглядели не то недовольными, не то обиженными: они посещали Сеульский университет за ее счет, хоть Кан и был среди них достаточно умным, чтобы суметь самостоятельно туда поступить. Единственная проблема заключалась в том, что его родители — статные скупердяи, — посчитали, что смысла лезть из штанов нет, пока за него платит кто-то другой, и Тэхён расслабился. — Почему его все так не любят? — спросил Бомгю у матери, когда все родственники разделились на кучки по всему дому и общались между собой. Вместо нее ему ответила мать Кая — одна из немногих, в ком лицемерия было меньше всех: — Потому что он достигает всего сам, дорогой, — она отпила белое вино из своего бокала и устало прикрыла глаза, — А еще он не стесняется говорить всем в лицо, что думает. В высшем обществе это называется грубостью. И не в высшем тоже, хочет возразить Бомгю, но вовремя замолкает. Он бы тоже хотел говорить им все в лицо, но по отношению к его немаленькой и крайне не дружной семье он бы не посчитал это грубостью. Ни нахальством, ни хамством — по отношению к ним это было бы скорее самозащитой и желанием отгородиться от их вечных грязных сплетен и осуждения ни за что. Они и сами на грубости не скупились: отец Кая, например, посчитал, что может пожурить его за неопрятный вид, указывая на широкую серую толстовку и черные свободные брюки, бесформенно свисающие с худых ног. Образ, конечно, не был идеальным — Бомгю тогда натянул на себя первые попавшиеся вещи, потому что безбожно проспал и бегал по дому как сумасшедший под нервные крики отца о том, что пора выезжать, — но именно это и было грубостью. Еще грубостью было со стороны матери Субина оттянуть прядь его тогда еще осветленных волос и, скривившись, прокомментировать: — Что за цыпленок, ей богу. Разве мужчинам позволено красить волосы? Забавно, но сейчас, спустя четыре года, Субин и сам осветлил волосы. Конечно его цвет был гораздо чище и красивее, чем тогда был у Бомгю, но это все еще не отменяло того факта, что его мать была необоснованно грубой с ним, а все восприняли ее слова не за критику, а за объективное мнение. Потому Бомгю искренне Ёнджуну посочувствовал и, можно сказать, им проникся: описываемый семьей тип его личности привлек подростковое внимание. Только приехав домой следующим днем, он незамедлительно начал поиски его аккаунта и нашел достаточно быстро. На него была подписана тетя — его приемная мать, — что было логично, но почему-то догадался он об этом в последнюю очередь после скролла подписчиков Массачусетского университета, отметок, переходов по студентам второго курса магистратуры, на котором тот учился, и еще кучи различных манипуляций. Оказалось, у Ёнджуна не было ни одной подписки, зато более сорока тысяч подписчиков, так что он тут же подписался тоже. Его аккаунт легко затерялся среди сотен других и Ёнджун его либо действительно не заметил, либо просто не проявил интереса. Еще бы, он избегал свою приемную семью, как мог. Бомгю тогда не сильно расстроился. Ёнджун вряд ли хорошо его помнил, а если и помнил, то совсем еще ребенком — шумным и надоедливым, потому что тогда Бомгю к остальным кузенам был приклеен не меньше, чем они сейчас друг к другу, и не стеснялся звучать на семейных сборищах слишком громко и быть активным несмотря на родительские подзатыльники. И вот он сейчас, четыре года спустя: лежит под одеялом, на третий раз просматривает его последнюю публикацию, на которой Ёнджун позирует в огромной черной рубашке с узорами и скрытыми под ней шортами, в длинных кожаных сапогах и красиво уложенными черными волосами, и волнуется. Как и каждый год с того момента, как ему исполнилось шестнадцать, в немом желании увидеть Ёнджуна вживую, словно кумира, или, наоборот, в страхе, что тот явится. Он не знает, как будет смотреть старшему в глаза после того, как сладко засыпал после утомительного и яркого оргазма на его фотографии, которые тот публиковал достаточно часто, чтобы у него всегда было много нового материала. Звучало это ужасно, выглядело наверняка тоже, и по утрам было стыдно, но перестать о нем думать Бомгю никак не мог. Представляя себе в голове образ грубоватого, бесстрашного и самовлюбленного кузена, он влюблялся в эту картинку все больше, подкрепляя свои фантазии частыми трансляциями, на которых неизменно присутствовал вне зависимости от того, где находился. Он смотрел на то, как Ёнджун веселится в кругу друзей, как окружающие его люди к нему тянутся, и невооруженным взглядом видел: Ёнджун среди них главный и ведущий, и идти за ним наверняка приятно. Он бы, по крайней мере, хотел этого.

///

Бомгю не помнит, как уснул, но зато проснулся с раскалывающейся на части головой и совершенно невыспавшийся. Опять проспал: мать будила его трижды, а под конец отправила к нему отца, который нервно накричал и хлопнул дверью. Пришлось подняться и пойти умываться, и только после он взглянул на часы и ужаснулся: до выхода из дома оставалось не больше десяти минут. Родители уже стояли у порога, а он все еще разгуливал по дому в растянутых спортивках, не собранный и совершенно не готовый. Пришлось соблюсти традицию: вместо привычного щепетильного выбора одежды он натянул на себя первое, что попалось, и выбежал из дома прямиком к заведенной машине. Обычно он не позволял себе выходить в люди так, в чем попало, но сейчас и выбора сильно большого не было: он забыл подготовить одежду с вечера, а родители поторопили его сразу же, как увидели, что он вышел из ванной. Не то чтобы он сильно плохо выглядел, но и на модель не походил. Если Ёнджун соизволит, наконец, приехать, в такого человека он вряд ли умудрится влюбиться. Еще больше, чем собственный внешний вид, его расстроило отсутствие в сумке сигарет и зарядного устройства, разряженные наручные часы и доживающий последние минуты телефон. Прекрасное утро не могло быть лучше, подумал он. И тут же об этом пожалел. Выходя из машины на огромную подъездную территорию, оформленную крупным фонтаном и обрамленную газоном с яблоневым садом на заднем дворе, он привычно вдыхает приятный загородный воздух, осматривает старый особняк, готовится пройти внутрь, как замечает что-то странное. Вместо привычных четырех машин, включая их семейную, у входа в особняк стоит пять. Пятая — старенький, но сверкающий своей чистотой и всем своим видом показывающий, как о нем заботятся, Мерседес. Мерседесов в их семье отродясь не было: все предпочитали исключительно Хёндай. Ему даже не пришлось интересоваться, чье это. Стоило ему пересечь входную дверь, он тут же в кого-то врезался. Бомгю никогда не был неуклюжим и всегда внимательно смотрел по сторонам, поэтому сделал вывод, что проблема не в нем, но когда поднял голову и стал потирать ушибленный об чужое костлявое плечо лоб, тут же осекся: перед ним стоял Ёнджун. Человек, увидеть которого он совершенно не ожидал, но сильно хотел, и сейчас, стоя перед ним, слегка растерялся. Ёнджун на него молча фыркнул, обеими руками взял за плечи, сдвинул в сторону и тут же вышел из дома. Бомгю смог лишь проводить его взглядом, к его надежде не выглядящим чересчур жалобно или мечтательно, и пройти в большую гостиную к ожидающим его там родителям. Оказалось, они приехали самые последние, и все собравшиеся уже успели с Ёнджуном повздорить. Это не было ссорой по их же рассказам, но их жалобы звучали так, будто тот оскорбил их и весь их род на несколько лет вперед, хотя на деле лишь поздоровался с ними не в уважительной форме и, не стесняясь их, сообщил своей приемной матери, что собирается покурить. Взрослые едва ли не на перебой возмущались, как грубо с его стороны было так с ними поступить, и в этот момент Бомгю окончательно убедился в том, что проблема была вовсе не в Ёнджуне. Он бы тоже не постеснялся сказать о том, что собирается курить, если бы только не скрывал это от своих дотошных невротиков-ипохондриков родителей, и неуважительная форма объяснялась тем, что до усыновления и после отъезда тот прожил в Америке много лет. Если сейчас ему исполнилось двадцать пять, значит, заграницей он был чуть меньше двадцати из них. Надежда на то, что хотя бы начало дня пройдет в относительном спокойствии, испарилась вместе с вошедшей в гостиную следом за Бомгю троицей. Они, кажется, и не подозревали об его к ним отношении и радостно подошли сразу же, стоило их взглядам упасть на него. Бомгю честно пытался не попадаться никому на глаза, лишь бы только день прошел быстрее, но проштрафился: спрятаться в кресле за спинами родителей оказалось не лучшей и не самой практичной идеей. — Уже видел? Ёнджун-хён приехал, — не то восхищенно, не то просто излишне радостно прощебетал Кай, стоило им усесться по обе стороны от Бомгю после долгих приветственных объятий, во время которых он выжимал из себя подобие искренней улыбки. Совсем не был уверен, что получилось, но троица наигранности явно не заметила. — Если бы знал, что он приедет, остался бы дома, — пробурчал Субин. Он почти сразу уткнулся носом в телефон, стоило только поздороваться, но, видимо, внимательно их слушал. — А я рад, — ответил Кай. Хоть первый вопрос и предназначался Бомгю, никого из них не смутило, что он даже не ответил, так что он выдохнул. Видимо, спустя год после прошлой встречи они все хоть немного изменились. Раньше Субин выступал против гаджетов на семейных посиделках, а сейчас практически не вылезал из него, хоть и отвечал на все вопросы и иногда даже задавал их сам. Тэхён, который всегда был тихим и более серьезным вне их странных игр, сейчас даже в обычное время не переставая о чем-то шутил, но больше не так глупо, как раньше. В его речи постоянно сквозило сарказмом и иногда излишне грубыми шутками в сторону Субина, отчего даже у Бомгю то и дело вырывались смешки. Кай остался все тем же ребенком, но сильно повзрослел внешне: он вытянулся в росте и стал шире в плечах, а с лица окончательно спала детская припухлость, являя острые черты и сильно выделяющиеся скулы. Не знай Бомгю их раньше, он бы, наверное, смог нормально общаться с ними сейчас, но их прошлые образы плотно засели голове. Они остались все теми же раздражающими кузенами, которых видеть было терпимо лишь раз в год. Ёнджун долго не возвращался, и Бомгю даже успел унять свое волнение, пока нервно ждал и старался как мог себя отвлечь. Однако, стоило ему успокоиться, как тот появился в дверях гостиной и прошел вглубь к своей приемной матери, наклонился и что-то шепнул ей на ухо, на что она отрицательно мотнула головой. Он нахмурился и поджал губы, а потом женщина махнула рукой в сторону кузенов и вернулась к диалогу с остальными женщинами. Ёнджун, кажется, был раздражен. Но несмотря на свою злость, — по крайней мере, Бомгю казалось, что он был зол, — он все же подошел к ним. Тогда волнение снова накрыло с головой, а он со стыдом вспомнил все свои бессонные ночи, которые он провел за просмотром чужих фотографий, и показалось, будто все в этой комнате об этом знали. — Здрасте, — Ёнджун вальяжно протянул им правую ладонь, каждый пожал ему руку: Субин с раздражением, Кай с радостью — он кинулся обнимать старшего, но, не получив взаимных объятий в ответ, осекся и вернулся на софу, — а Тэхён спокойно, будто его чужое присутствие никак не беспокоило. Когда очередь дошла до Бомгю, он заметно занервничал. Постеснялся тянуть вспотевшую ладонь, но затянувшееся неловкое молчание развеялось так же быстро, как успело повиснуть в воздухе, — Понял, звиняй. Ёнджун не стал до него допытываться и сел на единственное свободное на софе место. Рядом с сидящим в кресле Бомгю, который сейчас стократ пожалел, что рядом не сидел хотя бы Субин. — Если показался грубым, извини, — тихо и неожиданно заговорил Ёнджун. Бомгю в этот момент пялился вперед и бессмысленно рассматривал спинку стоящего в центре огромной комнаты узорчатого кресла, на котором восседала бабушка, и слегка вздрогнул от неожиданности, — Не хотел. Он пожал плечами и кивнул, не решаясь смотреть кузену в глаза. Вместо этого он окинул взглядом его прическу, черты лица и прикид: его вид мало чем отличался от того, что он видел в Инстаграме, и это его даже немного поразило. Лицо Ёнджуна выглядело в точности так же, как на фотографиях; это было тем, чего Бомгю так сильно боялся. — Ничего, — выдавил из себя он и на свое удивление заметил, что голос звучит вполне нормально, — Родственники разозлили? Ёнджун довольно усмехнулся и кивнул. Кажется, он расслабился после этой фразы и свободно откинулся на спинку дивана, тут же взяв в руки телефон. Бомгю не решился подглядеть, что он там делал, но услышал, как кузен набирает кому-то сообщение. В странном порыве ревности понадеялся, что не девушке, хотя ревновать старшего было глупо — они не виделись восемь лет, так что Ёнджун мог бы сойти ему за незнакомца. — Бомгю, ты просто прелесть, — внезапно отчего-то заключил Субин, на что Бомгю вздернул брови в немом вопросе. Ему пришлось наклониться вперед, чтобы за тремя братьями увидеть старшего, — Общаешься с ним, как с человеком. — А с чего ему общаться со мной не как с человеком? — Ёнджун снова начал злиться, и Бомгю снова его понимал. Он всеми силами старался не вступать в конфликт и еще вчерашним вечером пообещал себе вести себя достойно, но сейчас искренне недоумевал, как в такой обстановке можно спокойно продержаться целые сутки. — Потому что ты высокомерный, — Субин стал загибать пальцы в подсчете, — Потому что придурок, потому что игнорируешь, потому что всех кинул. Он загнул четыре пальца и поднял руку вверх, а потом, злобно глянув на Ёнджуна, загнул и большой палец: — А это просто так, — завершил он. Бомгю не понял, в чем причина их конфликта, и не сильно хотел углубляться, пока старший не заговорил: — Твоя проблема, что ты такой обидчивый, — в его голосе сквозило ядом, — Ты прекрасно знаешь, что я не по своей воле уехал. Видно, подумал Бомгю, они когда-то были друзьями. Он тогда был еще совсем ребенком и с Субином и Ёнджуном, старше его на четыре и на пять лет, совсем не общался и даже не сильно их замечал: ему приходилось возиться с младшими в столовой или на кухне, пока старшие, как все они сейчас, проводили время с семьей в гостиной. Возможно именно из-за этого тогда Бомгю эти посиделки не казались самым страшным днем за весь год, страшнее, чем итоговый экзамен и поступление в университет, в который он попал только благодаря деньгам бабушки, хоть и сдал экзамен практически на отлично. Из-за высокой конкуренции ему не хватило подняться на три места вверх, чтобы начать учиться на экономиста, и, справедливости ради, цифры и биржа его никогда не волновали, но вкладывающий почти все свободные деньги в инвестиции отец настоял. — Да мне вообще наплевать, — Субин ответил безразлично, будто не он начал все это представление, и вернулся к своему телефону. Бомгю совсем не позавидовал неловко зажатым между старшими Тэхёну и Каю: те выглядели, словно потерянные дети, пока этот небольшой конфликт не кончился, и теперь осоловело оглядывались то друг на друга, то на сидящих по обе стороны Субина и Ёнджуна. Бомгю, безразличный до их конфликта, но заинтересованный в старшем, оторвать от него глаз не мог. — Чего пялишься? — вырвав его из своих мыслей, огрызнулся Ёнджун. Бомгю снова вздрогнул и снова так же быстро взял себя в руки. — Меня к этому не приплетай, — грубо бросил он в ответ и только собрался уйти проветриться, как оказался притянут назад. Он неловко плюхнулся в кресло, массивные деревянные ножки с неприятным звуком проскользили по старому дощатому паркету, привлекая внимание всех сидящих в комнате. Под их пристальным вниманием Бомгю почувствовал себя, как под светом софитов, а учитывая свой внешний вид и общую заспанность, предстал он наверняка не в лучшем свете. Ёнджун прочистил горло и отнял руку от его запястья, а затем оттянул карман черных свободных брюк. В нем показалась пачка американских Мальборо, на что Бомгю подумал: ну что за клише; он вскинул вопросительный взгляд и в ответ получил лишь довольную наглую ухмылку. — Пойдешь? — предложил Ёнджун. Бомгю, мечтающий о сигарете с самого утра, переступил через гордость и детскую обиду и кивнул. Отказываться от предложения было глупо, потому в этот раз он встал следом за старшим и ушел под напряженный взгляд Субина и непонимающие остальных присутствующих в комнате. Они вышли в освежающий мартовский мороз и тут же свернули к заднему двору. Лужайка, вымощенная свежескошенным газоном, все еще была влажной из-за утренней росы, а легкий туман под навесом грозовых туч никак не спадал еще со вчерашнего вечера. Надвигался дождь, грозил начаться прямо сейчас. Бомгю по пути к саду смотрел в небо, про себя надеясь, что вода не испортит его и без того паршивый внешний вид, и расслабленно выдохнул, когда они добрались до беседки. Деревянная конструкция обрамлялась пластиковым чехлом с замком с одной стороны, сквозь него все выглядело расплывчатым: очертания темного старого особняка едва виднелись в полумраке погоды и из-за непрозрачного чехла, защищающего свежее, еще не покрытое лаком дерево от дождя. Внутри пахло щепками и сыростью, но запах быстро вытравливался с загоняемым внутрь свежим воздухом. — Еще раз прости, — Ёнджун нарушил тишину, прямо в брюках сел на необработанное дерево скамейки и протянул ему сигарету. Необходимости извиняться во второй раз не было, хоть Бомгю и задело грубое к нему отношение со стороны человека, в которого он был так бессовестно влюблен, — Не думал, что он такой злопамятный. — Случилось что-то плохое? — будто то не было очевидным, поинтересовался Бомгю. У него не было сил корить себя за несобранность, а сонный мозг едва успевал подавать сигналы, так что он просто прикурил от подставленной к лицу зажигалки и замаячил от одного угла беседки к другому, рискуя показаться в прорези расстегнутого чехла. — Как видишь, — Ёнджун хмыкнул и прикурил следом. На немой вопрос во взгляде продолжил, — Я переехал в Америку, поменял номер телефона и не сказал об этом Субину, вот он и обиделся. — В чем была проблема это сделать? — его тон ему самому показался грубым, но исправляться не хотелось. Все же, каким бы надоедливым придурком Субин ему не казался, поступать так даже по отношению к нему было недопустимым и неправильным. — Да я хотел, — Ёнджун как-то неловко почесал затылок, — Только старый телефон я потерял, а у него тогда не было социальных сетей, чтобы его там найти. Ну и номер я, конечно, наизусть не помнил. Вот оно что, подумал Бомгю: Ёнджуну стало неловко за свою нерасторопность и такую глупую ошибку, объяснить которую Субину он почему-то не потрудился, чтобы сгладить углы их конфликта, но рассказал об этом Бомгю, которого сам вряд ли помнил. Или, опять же, помнил маленьким двенадцатилетним ребенком, если не младше — все же, то был последний год, когда они виделись. — Ты странный, — заключил Бомгю. Спасительная сигарета уже истлела, а пепел, осевший на полу, развеялся по всей беседке задувающим внутрь ветром. — Ты поаккуратнее со словами, — Ёнджун нахмурился. По крайне мере, он больше не выглядел разозленным, и это не могло не радовать — все же, не того Бомгю ожидал от их первой встречи спустя столько лет, когда его отношение к старшему поменялось так разительно. — Это факт, — он вздернул брови и улыбнулся в попытке немного рассеять скопившееся между ними напряжение, однако радости не чувствовал, — Я не умею врать. — Не ты ли спер все печенье и свалил это на кота? — отозвался Ёнджун и широко улыбнулся. Он откинулся на низкую спинку скамейки и закинул на нее локти, а ноги расставил в стороны. В такой расслабленной позе, в широких черных брюках, оголяющих тонкие лодыжки, и короткой куртке с меховым воротником он выглядел не меньше, чем какая-то известная модель. Бомгю, зависший на его внешнем виде, не сразу понял сказанное, а когда дошло, удивленно вскинул брови и от неожиданности остановился в центре беседки, как вкопанный. — Это был не я! — возмутился он возможно излишне громко, но в радиусе пятидесяти метров от них не было ни одной живой души за исключением громко поющих в еще не цветущем яблоневом саду ворон. — Я видел, что это был ты, врунишка, — Ёнджун окончательно раззадорился и расслабился, и Бомгю был готов сколько угодно косить под дурачка, лишь бы продлить этот момент, если бы на телефон старшего не пришло уведомление, которое он сразу же принялся читать. Волшебный момент их единения закончился так же быстро, как и начался. Ёнджун хмурился в экран и быстро печатал ответ, и следом снова приходили одно за другим новые сообщения. С каждым уведомлением он хмурился все больше, печатал быстрее и уже совершенно не обращал на Бомгю внимания. Здраво рассудив, что на этом диалог окончен, он не без разъедающего изнутри чувства разочарования покинул беседку и на последок в порыве напакостить задвинул молнию до самого конца, чтобы тому пришлось с ней повозиться, когда он захочет выйти. Себя он попытался убедить в том, что сделал это вовсе не в отместку за прерванный разговор и не из липкой ревности к его собеседнику, явно значащему для него что-то эдакое, раз он способен был вывести Ёнджуна на отрицательные эмоции. Бомгю бы тоже хотел быть тем, кто сможет так сделать, но больше на радостные: на счастье, например, или на влюбленность, чтобы та стала взаимной. Вернувшись в гостиную и совершенно не переживая о том, что сигаретами от него не просто пахнет, а разит, он первым делом прошел мимо Субина с фразой: — Он просто телефон потерял, — заведомо зная, что тот поймет, и даже не оглянулся на его реакцию. Вместо этого он отсел в одинокое кресло в самом углу гостиной и просидел там не меньше часу за бесцельным просмотром видео без звука и чтением последнего конспекта, по которому ему еще предстояло написать огромный проект в паре с надоедливым одногруппником. До обеда все шло относительно спокойно, если не считать то, что голоса родственников раздражали, а громкий смех Кая и Тэхёна просто жутко выводил его из колеи спокойствия, и Ёнджун больше не объявлялся. Субин пересел на прежнее место Бомгю и также не вылезал из телефона, а родители и родственники к обеду решили переместиться в столовую, где заменили изящные сервизные чашки с эспрессо на чайные и принялись за обед. Детей с собой они не позвали, увлеченные перемыванием косточек известным в узких кругах бизнесменов, в обществе которых им всем приходится крутиться, и Бомгю уже заведомо знал, что завтрашним вечером за семейным ужином будет слушать, как отец обсудит еще и родственников за эти разговоры. Наверняка у остальных будет так же, поэтому он не сильно расстраивается. От понимания, что не одного его ждет участь выслушивать эти мерзкие разговоры, он едва сдерживался, чтобы не потереть друг о друга ладони. По крайней мере его отец был достаточно мягкотелым, чтобы не суметь вернуть сына за стол, когда ему надоест и он уйдет в свою комнату или вовсе из дома, не в силах терпеть его разглагольствования. Кажется, что спустя двадцать лет жизни это первый День рождения бабушки, на котором ему небывало скучно. Он и до этого не особо блистал интересом к данному мероприятию, а сейчас и вовсе не знал, чем себя занять. За окном окончательно стемнело из-за мрачных грузных туч, собравшихся в небе. Ему снова хотелось курить, но Ёнджуна нигде не было, да и их оставленный на незаконченной ноте разговор расстроил. Кузен мог хотя бы приличия ради не доставать телефон по первому звону и договорить с ним всего пять минут, и тогда Бомгю вернулся бы в дом довольным. Сейчас изнутри грызла обида: он, так наивно влюбленный в Ёнджуна, мечтал об их встрече, как фанат о кумире, и теперь, когда она состоялась, общение не клеилось. Поделать ничего он не мог, первый шаг сделать стеснялся и чувствовалось это странно. Обычно охотный к общению, перед старшим он мялся, как пятиклассница на балу перед возлюбленным, и едва мог вымолвить хоть слово. Справедливости ради, он умело мог это скрыть. Словно по волшебству Ёнджун материализовался из его мыслей спустя всего десять минут, когда все приложения в телефоне стали скучны, а и без того не интересная ему биржа, на которой он просматривал спады акций, в которые вложился по велению отца, надоела. Он вальяжной походкой вошел в помещение и, не обнаружив взрослых, едва заметно выдохнул. Он не подходил к бросившему на него злобный взгляд Субину и не неохотно отвечал прилипшему Каю на вопросы об Америке: в каком штате жил, на кого учился, сколько еще осталось, как там — в такой большой и свободной стране? Лучше, чем в Корее? — Лучше, — сухо бросил он. — Чем? — Кай, кажется, светился, хотя из его повадок давно пропали мелкие хаотичные движения, напоминающие виляние хвостом довольного присутствием хозяина щенка. Он держался ровно и сидел, закинув ногу на другую, говорил ровным тоном, в котором иногда ясно проглядывалось детское восхищение. — Там нет таких назойливых комаров, — отмахнулся старший. Кай надулся и Бомгю, исподтишка наблюдавший за ними, заметил: справедливо. За несколько часов фактического знакомства — те несколько лет, когда Ёнджун оказался в их семье и до момента, когда уехал в Америку, Бомгю не считал, потому что знаком с ним почти не был, — он выяснил для себя несколько его черт: и впрямь прямолинейный и иногда грубый, но не настолько, каким его описывали взрослые, ценящий свое личное пространство. Не переживающий о том, что оскорбит своими словами чьи-то чувства и не сильно замечающий, что мог кого-то обидеть. Может быть, с близкими ему людьми он так себя не вел, но со всеми присутствующими в комнате он в любом случае был достаточно далек. Кроме Субина, но их глупая, совершенно нелепая ссора их наверняка отдалила друг от друга. Еще одна деталь: Ёнджун смущается говорить о своих ошибках и предпочитает скрыть их раздражением. Наверное, скажи он Субину напрямую о том, что потерял телефон и не смог найти его номер, они бы сейчас не испепеляли друг друга взглядом, но он почему-то решил неловко признаться в этом Бомгю, а сейчас даже не смотрел в его сторону. В давящей на уши тишине, которую по обычаю называют громкой, Бомгю чувствовал себя неуютно и как никогда хотел сбежать домой. Масло в огонь подлило то, что оторвать от Ёнджуна взгляда он не мог: его статная, несмотря на немного небрежный наряд, фигура держалась прямо и уверенно. Он пил холодный американо из высокого стакана, сидел, как Кай минутой ранее, закинув ногу на ногу, и что-то читал в телефоне. Больше не печатал так быстро и агрессивно, словно на другом конце трубки сидел его злейший враг. Он слегка хмурился, но скорее от сосредоточенности, чем от плохих новостей, и на его до ужаса привлекательном лице это выражение вовсе не выглядело отталкивающим. Бомгю с фантомным чувством горящих румянцем щек и ушей признал, что выглядел он до пугающего сексуально. Молодец, Бомгю, выбрал лучшее время, чтобы возбудиться, думал он. Но перестать смотреть не мог, и даже то, как чужие тонкие пальцы сжимали стакан со стекающим по внешним стенкам конденсатом, вызывало в нем столько эмоций и чувств, что деться от них было некуда. В конце концов он все еще подросток, и последние несколько лет посвятил своей односторонней влюбленности, наполненной частыми сексуальными фантазиями в сторону человека, впервые за столько лет сидящего прямо перед ним, в одном с ним помещении. Возбудиться в комнате с четырьмя кузенами — не лучший исход семейной встречи. Ему пришлось застегнуть пушистую кофту, чтобы скрыть ее длинными полами собственное ярко очерченное под свободной тканью излишне широких серых джинс возбуждение. Казалось, что даже так он легко проштрафится, сделав лишь одно неверное движение: стоило повернуться или задеть болезненно твердый пах рукой, судорожный вздох сразу же сорвется с губ. В гнетущей тишине гостиной его услышат все, кто сидит в помещении. И если на позор перед Тэхёном, Каем и Субином он забьет уже через пару недель и не вспомнит о нем до следующего года, в который, он надеется, ему не придется возвращаться в этот дом, то перед Ёнджуном запомнит навсегда. То ли дело в том, что на первых троих ему совершенно наплевать, то ли в том, что перед последним ему хочется выглядеть и держать себя идеально. Бомгю приходится смириться со своим положением и силой заставить себя отвести взгляд от Ёнджуна. Чтобы отвлечься, он берет в руки телефон, следуя примеру остальных, и к его злости и разочарованию первая фотография в ленте Инстаграма — фотография Ёнджуна с аэропорта, где он в той же одежде, что и сейчас, и отметка утреннего времени. Видимо он приехал сюда сразу с самолета. Бомгю крепче сжимает бедра и для уверенности натягивает ткань кофты пониже, и лишь в последний момент замечает на себе пристальный взгляд темных глаз: Ёнджун пялится на него, даже не поменяв позы, и улыбается. Вроде без какого-либо подтекста, но сложно быть уверенным, когда совершенно не знаешь сидящего перед собой человека. Их длящиеся считанные секунды гляделки прерывают вошедшие в гостиную горничные. Они просят их выйти, чтобы они могли подготовить комнату к празднованию, и сообщают, что их комнаты уже готовы. Бомгю идти в свою не хочет: тесная комнатушка под самой крышей, оформленная темным орехом и темно-зелеными обоями под панелями, она призвана вызывать в нем чувство уюта и комфорта, но вызывает лишь иррациональный страх своими низкими потолками и тусклым освещением люстры под самым потолком. Бомгю хватает лишь слегка вытянуть в ней руку, чтобы коснуться поддерживаемого массивными балками потолка, а из мебели в нее вмещается лишь полутороспальная кровать и массивный дубовый комод. Нет ни рабочего стола, ни полноценного гардероба. В самом углу стоит точно такое же, как в гостиной, кресло, и его он ненавидит больше всего: однажды поймав ночной сонный паралич, в котором на этом кресле сидело нечто, он не осмеливался смотреть в его сторону по ночам. Маленького круглого окошка хватало, чтобы едва осветить комнату, и вечером, когда садилось солнце, там было несомненно красиво. Любое помещение в ярких оранжевых лучах, плавно рассекающих воздух, будет выглядеть уютно, но когда солнце сядет, все снова станет как раньше: тускло и пугающе. Комната не была большим злом. Большим злом было то, что соседняя всегда пустовала, а сейчас, направляясь на лестницу под крышей, он уловил за спиной чьи-то звучные шаги и обернулся. За ним шёл Ёнджун, каблуками ботинок отстукивая ритм по паркетному полу, когда остальные уже свернули на свой второй этаж, и Бомгю сначала хотел спросить, зачем старший идет за ним. Он умудрился вовремя себя заткнуть, тут же понимая, как глупо бы сейчас выглядел: Ёнджун окинул его смеющимся взглядом и скрылся за дверью соседней комнаты. Ему пришлось слегка пригнуться, чтобы не вписаться лбом в косяк, а Бомгю об этом забыл. Второе столкновение с твердыми поверхностями в день сулило сильную головную боль и очевидную шишку, если он снова умудрится обо что-то удариться. Сначала он не думал вылезать из своего маленького плена до тех пор, пока его не позовут на ужин, и взялся за предусмотрительно привезенный с собой ноутбук. Хотелось посмотреть фильм и, быть может, немного подремать: он никогда не понимал смысла приезжать в такую рань, если празднование всегда начиналось ближе к семи часам, но бабушка объясняла это желанием сплотить семью. Каждый из находящихся в доме знал, что ее саму не гложило то, что они совершенно не походили на иные семьи, в которых всегда держалось теплое общение между всеми ее членами и такие ужины проходили в десяток раз чаще. Потому ее мотивация все еще оставалась загадкой, но Бомгю склонялся к тому, что она таким образом прощупывает их на так названную вшивость: кому повысить ежемесячное жалование, кому понизить, а кому отписать очередную маленькую компанию, чтобы развить ее. Отцу Бомгю, ее сыну, всегда доставалось только лучшее — он умел подмазываться и лицемерно-заискивающе общался с братьями и сестрами, чтобы потом перетереть им косточки дома, когда все контракты будут подписаны. Неудивительно, что Бомгю приходилось учиться на такой скучной профессии. По-началу он придерживался своего плана: включил первый попавшийся фильм, оказавшийся абсолютно скучным, и даже начал под него засыпать. Из приоткрытого окна приятно задувал морозный весенний сквозняк, остужающий горящую кожу, и уже через считанные минуты былое возбуждение спало, а мысли о Ёнджуне выветрились из головы. Но он никогда не умел планировать, и все, что он себе придумывал, срывалось. Сейчас на телефон пришло особенно громкое для засыпающего мозга уведомление и дублировалось на ноутбуке. Он от испуга резко распахнул глаза и не сразу смог сфокусировать взгляд на сообщении: снял линзы, а за очками тянуться было лень. Проморгавшись, он взял в руки смартфон. Писал Ёнджун и звал его на перекур. Писал в Инстаграме, там, где Бомгю затерялся в огромном списке его подписчиков с аккаунтом, названным не его именем, и с плюшевым медведем вместо привычной людям фотографией профиля. Не подписанный ни на кого Ёнджун, вызвавший в нем минутный ступор. Бомгю только собрался с мыслями, чтобы ему ответить, как услышал тихий стук в дубовую дверь. Звук глухо отдался по маленькой комнатке, и все еще сонный мозг воспринял его оглушающим. Он подскочил с кровати и распахнул дверь. За ней ожидаемо стоял Ёнджун. Он уже снял куртку и толстовку, теперь стоял перед ним в обтягивающей стройное тело черной майке с прорезями под лямками, являющими взору Бомгю светлую кожу, и он бы так и залип, если бы старший самостоятельно не прошел в комнату. Он снова нагнулся, чтобы не удариться головой, и молча протиснулся в помещение через проводившего его пустым взглядом Бомгю. — Чего игнорируешь? — примостившись на кровати, придвинутой к стене с окошком, спросил он. Бомгю едва мог перебирать мысли в голове, но все же быстро сориентировался: — Я спал. — Я тебя разбудил? — Ёнджун широко улыбался, не проявляя никакого раскаяния, и похлопал рукой по месту рядом с собой. Забавно, как он звал Бомгю присесть на его собственную кровать. Он присел рядом и кивнул, зевок вырвался изо рта как в подтверждение тому, что он не соврал, хотя, признаться, так долго не отвечал он не из-за сна, а из-за своего же ступора. — Будешь? — старший протянул ему сигарету и следом достал кармашек-пепельницу. Бомгю кивнул, забрал сигарету и усмехнулся: пришло время немного перед ним покрасоваться. Он достал из нижнего ящика комода стеклянную пепельницу и поставил между ними. Ёнджун вскинул брови и улыбнулся снова — его улыбка вызывала внутри чувство полного удовлетворения, блокирующее прежнюю обиду. Хотя, признаться, та все еще напоминала о себе неприятным чувством легкого опустошения. — Не ожидал. — Чего? Пепельницу? — Что она у тебя есть. В его голосе звучал едва слышимый американский акцент как у человека, большую часть жизни прожившего за границей. Насколько Бомгю знал, он общался с отцом на английском и изредка переходил на корейский, когда созванивался с приемной матерью, и все его друзья были американцами. По крайней мере, так он видел в ежедневных историях в Инстаграме и частых прямых эфирах, которые с таким упоением смотрел несмотря на огромную разницу часовых поясов. — Ты меня вообще не знаешь, о чем ты? — он фыркнул, на что Ёнджун в непонятном Бомгю порыве потрепал его по волосам. Бомгю вздрогнул, но внешне остался по-прежнему спокойным, стараясь не показывать своего удивления и того, как приятно ощущалась чужая рука в волосах. Было бы здорово, подумал он, если бы Ёнджун его волосы оттянул. Возбуждение от этих мыслей пришло незамедлительное, и очередная порция жара вниз живота, подобравшаяся ко к счастью скрытому кофтой паху расползлась по телу. — Наслышан, — оторвав руку от волос, фыркнул Ёнджун. Он уже прикурил и протянул огонек ближе к Бомгю. Стоило ему приблизиться, как тот потух, и через несколько неудачных попыток снова его зажечь, Ёнджун убрал зажигалку в карман свободных штанов и наклонился к его лицу почти плотную. Коснулся кончиком своей сигареты к его, помог раскурить — у Бомгю напрочь снесло крышу. От того, как близко к нему было чужое лицо и как кузен ему улыбался, смотря прямо в глаза, будто прекрасно все понимал. И от руки, внезапно оказавшейся на бедре. Будто просто для опоры, чтобы не завалиться на мягком матрасе, но ладонь крепко давила на ногу, а пальцы сжимали кожу сквозь плотную ткань джинсов. В этот раз сдержать судорожный вдох не удалось, и он успел испугаться реакции старшего, хотя прекрасно понимал: его дразнили, как кота куском колбасы, и Ёнджун обо всем уже догадался. Если не до этого, в беседке, и не тогда, когда как-то нашел его аккаунт и увидел, что Бомгю на него подписан, то сейчас, увидев его несдержанную неоднозначную реакцию. Бомгю от неожиданности закашлялся тяжелым дымом, Ёнджун похлопал его по спине — и снова стал дразнить. Он не убрал ладонь, а скользнул ей до шеи и вниз, к пояснице, где и оставил лежать, будто так и должно было быть. Стоило ли озвучивать витавший в воздухе вопрос о том, что он творит; сдержать его, но не сдерживать себя и сделать первый очевидный шаг; просто отпустить ситуацию? Бомгю, недостаточно смелый и сильно робеющий перед старшим, не осмелился на первые два варианта. Остановился на третьем и постарался сосредоточиться на чем-то ином, кроме жара чужой руки, так ярко ощущаемого сквозь плотную ткань кофты. — Взбесишься, если спрошу, как в Америке? — лишь бы чем-то затмить неловкую тишину, поинтересовался он. Картина, на которой Ёнджун отмахивается от Кая, как от назойливой мухи, все еще плотно сидела в голове, но даже на отказ говорить он среагировал бы менее волнительно, чем на греющее ощущение чужих прикосновений. — Нет, зачем? — Ёнджун пожал плечами, будто не понял его вопроса, — Там здорово, но скучно. Как могло быть скучно там, где друзья и учеба, Бомгю не понимал. У него самого несмотря на общительность друзей было мало. Он попросил рассказать подробнее, Ёнджун согласился. Он рассказал о том, как весело было здесь, хоть и приходилось мириться с ежегодными семейными встречами — тут Бомгю засмеялся и поддакнул, — и что друзья здесь у него были настоящие. Там весело, интересно учиться и всегда есть, куда и с кем сходить, но не та атмосфера. После долгого рассказа о его жизни за границей и нескольких забавных ситуациях, он заключил: — Там учебный год закончится в июне, так что потом я вернусь сюда. Меня тут с руками и ногами на работу возьмут. Бомгю хотел ему сказать, что, будь он работодателем, взял бы его с руками и ногами даже без образования, просто посмотрев на его цепляющую внешность и почти осязаемую харизму, чувство юмора и навыки общения с людьми, раз он умудрялся сдружиться со всеми, с кем виделся на своем пути. Первый пункт по-началу бы перевесил, но теперь, когда они вели расслабленную беседу без стеснения и неловкости, подтянулись и остальные. — А я бы не уехал из Америки, — Бомгю забрался на кровать с ногами и уперся спиной в стену под небольшим окном. Он мечтательно прикрыл глаза: жизнь в США могла ему только сниться. Излишне переживающие родители с трудом отпускали его в путешествия по стране в одиночку и он ни разу не выезжал за ее пределы без их сопровождения. В этом он Ёнджуну сильно завидовал. — Там нечего делать, — прокомментировал он. Старший последовал его примеру и забрался на кровать следом. Он сел рядом и так же смотрел на массивный комод, лишь бы хоть куда-то уронить взгляд. И если Ёнджун смотрел туда просто потому, что смотреть было больше некуда, то Бомгю только так мог заставить себя не смотреть влево на кузена и не пялиться на него, как помешанный влюбленный дурак. Он в общем-то таким и являлся, но не хотел этого показывать: слишком хорошо проходило их общение и фактически знакомство, чтобы так просто все испортить. — Америка — родина всех самых классных штук, — возразил он, — Там как минимум комиксы рисуют, Нетфликс придумали, Джоан Роулинг родилась. — Джоан Роулинг родилась в Англии, — Ёнджун хохотнул и повернулся к нему. Бомгю не только видел его лицо краем глаза, все так же старательно пялясь на комод, но и чувствовал его всем телом. Как он скользнул по его шее и плечам вниз, к зажатым между коленями рукам и упирающимся в мягкое покрывало пяткам. Возбуждение все не спадало и, хоть он и умело прикрывал свой пах, казалось, будто старший видел его насквозь. — Пофиг, главное что не тут. Ёнджун засмеялся в ответ на его улыбку. Бомгю с небывалым удовольствием отметил, что улыбаться в его обществе легко и приятно: с ним, оказывается, совершенно не нужно скрывать своих эмоций и даже глушить громкий смех, на который так любили жаловаться домочадцы, когда он увлекался игрой с друзьями и разговаривал с ними до поздней ночи. — Так ты комиксы любишь? — Ёнджун в руках, локтями опертых на согнутые колени, крутил работающую через раз зажигалку, и снова на него не смотрел. Бомгю одновременно испытывал и облегчение, и разочарование. — Не-а, просто говорю. — И что, даже Человека-Паука не смотрел? — кузен, кажется, искренне удивился, когда Бомгю отрицательно мотнул головой, и он был готов к длинной лекции о том, почему он обязан пересмотреть всю киновселенную Марвел, которую Кай с Тэхёном на пару устроили ему еще два года назад. Однако, лекции не последовало. Более того, свершилось то, чего он совсем не ожидал. Ёнджун странно-довольно ухмыльнулся и наклонился к нему, толкнул плечом в плечо и медленно вытянул его зажатую между бедер руку, чтобы потом прижать ее к стене над головой, и тоже самое сделал со второй. Он не отнял своих рук от его запястий, не отклонился назад, а придвинулся только ближе. Расстояние между их лиц, кажется, не превышало пятнадцати сантиметров, и Бомгю готов поклясться, что почувствовал на своем лице чужое пахнущее табаком дыхание. — Значит, будешь смотреть, — сказал-констатировал он, а Бомгю почувствовал себя загнанным в клетку зверьком. Он отрицательно мотнул головой. Думалось, что так он сможет продлить этот странный интимный момент, и оказался прав. Но старший его, кажется, полностью раскусил. То, что быть зажатым у стены предметом своей длительной симпатии и влюбленности весьма и весьма приятно — очевидно, и Бомгю не удивился своему участившемуся сердцебиению и фантомному ощущению жара, распространившегося от щек по всему телу. Но то, что быть пригвожденным чужими сильными ладонями к стене, как если бы Ёнджун его связал и подчинил себе, если бы поцеловал его, прижал к стене всем телом и одним своим весом указал на то, что Бомгю слабее и должен ему следовать его желанию главенствовать, окончательно выбило из головы все мысли. — Уверен? — Бомгю уже забыл, о чем они говорили, но все равно кивнул. Может быть Ёнджун предлагал ему сейчас спуститься вниз и ему отсосать, а может спрыгнуть с высоты третьего этажа через круглое окошко над его руками, ему было все равно. Он понимал одну простую и на удивление принятую им достаточно быстро вещь: он сделает все, что старший ему скажет, лишь бы он так же властно над ним возвышался и всем своим видом показывал, что он — главный. Но вопреки желанию и к огромному разочарованию, скрыть которое он не смог, Ёнджун отпустил его и отстранился. Он сел в прежнюю позу, словно ничего не было, пока Бомгю продолжал прижиматься к стене руками, все еще ощущая горячие сильные ладони на своей коже, сжимающие в пальцах его запястья. Точно, вспомнил он, мы говорили о Человеке-Пауке. И Ёнджун просто над ним подшутил. — Отвисни, — хохотнул он и трижды щелкнул перед глазами пальцами. Бомгю тут же стушевался и резко сжал руки между бедрами, как сидел до этого. Теперь легкое возбуждение переросло в настоящее желание сделать что-то со своим стояком. Он не пройдет просто так, потому что в голове мысли сплошняком о властном Ёнджуне, и картинка их прежнего положения плотно заседает в затуманенном мозгу, а он додумывает ее, как очередную фантазию перед сном. Вот Ёнджун наклоняется ближе, перемещает его запястья в одну ладонь, а другой скользит по его зажатому в стеснении телу от шеи до паха по груди и поджатому животу. А потом расстегивает ширинку и сжимает член сквозь ткань уже мокрого белья, в которое он позорно готов был спустить всего минуту назад, так себя и не коснувшись. И грозится сделать это сейчас, если не перестанет много думать. — Ты бы себя видел, — поддразниваясь, Ёнджун переходит на шепот. Он сидит вплотную и жаром своего тела греет холодную кожу сквозь ткань мягкого свитера, — Понравилось? Бомгю бездумно кивает, решается на него посмотреть и тут же об этом жалеет, одновременно с тем благодарит сам себя за смелость. Он видит подернутые дымкой возбуждения глаза, совсем как у него самого, и ухмылку на влажных от скользящего по нижней языка губах. Ёнджун не принимает правила его игры, он сам их ставит. И Бомгю это нравится. — Вот бы не подумал, — комментирует он, — Что такой прилежный мальчик, как ты, заведется вполоборота. — Если ты называешь это полуоборотом, — Бомгю вторит его шепоту и понимает, что говорить громче просто не способен из-за севшего голоса, — То что для тебя полный? — Тебе показать? Да, да! Показать, кричит сознание. Вот он, настал момент, когда влажные мечты грозятся воплотиться в реальность, и он, Чхве Бомгю — чертов счастливчик, сорвавший куш на разговорах про комиксы Марвел. Трудно поверить в свою удачу, и он, наверное, будет смотреть фильмы и читать комиксы с упоением, когда вернется домой. — Покажи, — он совсем забывает, что говорить нужно вслух, чтобы быть услышанным. Ёнджун тихо посмеивается в ответ и наклоняется ближе, чтобы в следующую секунду коснуться губами тонкой кожи под ухом. От легкого касания тело пробирает мурашками. Бомгю плавится от прикосновений и легких влажных поцелуев вкупе с осознанием: вот оно происходит, с ним, с Чхве Бомгю. Он не верит ни своему телу, ни мозгу, когда поцелуи перемещаются на скулу и шею, а Ёнджун в ладони крепко сжимает его бедро и едва слышно судорожно выдыхает. От понимания, что он не один этого хочет, ведет еще больше, и он откидывает голову в сторону, чтобы дать Ёнджуну больше доступа к голой коже. Свободной рукой старший оттягивает ткань футболки и кофты, широкий воротник позволяет одежде сползти с плеча, которое тот тут же покрывает мелкими укусами и сцеловывает щекочущую боль влажными губами. Его поведение сильно контрастирует с его натурой: взвинченный и резкий, он ведет себя необычайно нежно, и, хоть это и сводит с ума, все еще хочется вернуть прежнюю власть над собой, чтобы ощутить, каково это — когда ведут и подчиняют. — Бомгю, — Ёнджун растягивает гласные в имени между поцелуями и левой рукой расстегивает кофту, а правой все так же сжимает бедро, не шевелясь. Будто просьбы было мало. — Хён, — вторит ему Бомгю. Голос слегка дрожит. — Скажешь мне, чего ты хочешь? — старший очевидно издевается, будто знает, как трудно озвучить все желания вслух. Он ждет и продолжает сидеть сбоку, поцелуями обводить кожу на шее и плече и медленно снимать с него кофту, не торопится. Бомгю хочется, чтобы он сорвал с него лишнюю одежду одним рывком и повалил на кровать, чтобы сжал в ладонях его обнаженные бедра и расцеловал его тело. Ему хочется, чтобы Ёнджун перестал быть с ним нежным, не боялся его касаться, потому что он не был хрустальным. И не был наивным, как сказал старший, и вовсе не был невинным. По крайней мере, не сейчас. Он пересиливает себя и осмеливается: — Свяжи мои руки, — давя в себе страх, едва слышно просит он. Признаваться в своих тайных желаниях стыдно, но так хочется большего, что он больше не сдерживается, — Не нежничай, я не кукла. Ёнджун смеется, но не злобно. В его смехе лишь удовлетворение, и он тут же выполняет его прошлые фантазии, словно умеет читать мысли. Он стягивает с него кофту с футболкой, хватает за талию и одним резким движением укладывает головой к изножью кровати. Бомгю нравится, Бомгю плавится — от хаотичных быстрых прикосновений он сходит с ума, и когда Ёнджун наконец целует его, не медлит и не дает отдышаться, он готов сделать для старшего что угодно. Как всегда, когда ночами листал его фотографии и постыдно прятался под одеялом. Он тянется к себе, только успевает коснуться ремня, как Ёнджун перехватывает его руки и заводит за голову, отстраняется и смотрит прямо в глаза. В его расширенных зрачках, если присмотреться, можно увидеть свое отражение. Не веря в происходящее, Бомгю жалобно всхлипывает. Возбуждение настолько крепкое, что ткань уже намокшего белья доставляет ему дискомфорт, и он хнычет: — Раздень меня, хён, пожалуйста, — на что Ёнджун довольно хмыкает и снова спускается в поцелуе к раскрытым губам. Он не боится собственных желаний в отличии от Бомгю и раздевает его быстро, лишь на несколько секунд опуская руки. Садится между его разведенных в сторону ног, пристально-скользяще оглядывает его тело, отчего хочется прикрыться: в тусклом свете пасмурного неба из окна все видно слишком отчетливо. Так же отчетливо, как старший, одним резким движением вырвавший ремень из шлевок его джинс, который тут же искусно повязывает вокруг запястий и затягивает в тугой узел. Бомгю дергается с непривычки от приятно будоражащего сознание страха, расползающегося по телу огнем наравне с возбуждением, только крепнущим с каждой секундой. Твердый ремень сдавливает тонкую кожу рук, он морщится: ощущение болезненное, но вкупе с тем, как Ёнджун переворачивает его на живот и накидывает на глаза плотную повязку, чувствуется в разы сильнее и почему-то приятнее. — Какой хороший мальчик, — комментирует он, а Бомгю от его слов едва заметно дрожит. Комплимент, сказанный в порыве страсти, будоражит сознание. Он никогда не думал, как приятно будет слышать такое в свой адрес в подобный момент, и сейчас, открывая себе свое же сознание, он искренне наслаждается этим моментом. Бомгю ничего не видит, но слишком хорошо слышит и ощущает каждое прикосновение к своему телу. Ёнджун проходится раскрытыми ладонями по его спине и сдавливает талию, приподнимает его так, чтобы он встал на колени, и быть таким раскрытым перед ним для него, словно обнажить еще и душу. Он надеется, что старший поймет, что дело не только в его испепеляющем рассудок сексуальном напряжении и желании, но молчит и лишь тихо стонет, когда чувствует, как к обнаженным ягодицам прижимается твердая плоть, скрытая тканью брюк, и как он раздвигает их широкими ладонями. Слышит, как Ёнджун в очередной раз хмыкает, когда Бомгю, не сдержавшись, прогибается назад в поиске более близкого контакта, и тут же прижимает его шеей к покрывалу. — Не дергайся, — тон его голоса с нежного и ласкового меняется на грубый предупреждающий. Пальцы сжимают шею, пережимают сонную артерию — Бомгю задыхается не то от нехватки воздуха, не то от неожиданного удовольствия. Он не может сдерживать себя: на смену хаотичным движениям приходят тихие стоны, когда Ёнджун, искусно сжимающий его шею до состояния практически полной нехватки воздуха, оставляет ему так необходимую дозу, чтобы держаться в сознании, и покрывает спину легкими поцелуями, так контрастирующими с грубыми прикосновениями. Бомгю от неожиданности дергается и вскрикивает, когда по ягодице приходится обжигающий шлепок. Ёнджун посмеивается: — Нравится? — Да, — выдавливает он из себя, едва дыша. Голос хрипит, а плотная повязка на глазах становится влажной от выступивших из-за нехватки воздуха слез. Ёнджун ослабляет хватку, позволяя ему дышать полной грудью, и тут же выбивает из легких весь воздух новым шлепком. Поцелуями он переходит к шее, кусает основание и переходит к плечу — Бомгю крупно дрожит, не в силах сдерживать себя. Ладонь все еще лежит на загривке, и Ёнджун вплетает пальцы в волосы, дергает на себя. Спина прогибается почти до боли. — Никогда бы не подумал, что ты такой, — он дергается от шепота в ухо и непроизвольно втягивает голову в плечи от щекотки, но тут же забывает и о ней с третьим шлепком. Кожа начинает гореть, но ему до того нравится, что он не осмеливается Ёнджуна остановить. Он бы не остановил его, даже если бы стало совсем больно: открывшийся с такой властной стороны старший нравится ему до дрожащих коленок. Он прижимает связанные руки к груди, когда Ёнджун притягивает его к себе за талию и прижимает к своему телу, все еще полностью одетому. У него стоит не меньше, чем у Бомгю, и он хочет старшему помочь — прикоснуться, сжать член в руке, сдавить наверняка пульсирующую от возбуждения плоть в руке и оттянуть крайнюю плоть до отрезвляющей боли. Но руки все еще связаны, а Ёнджун все еще не дает ему пошевелиться, перехватив его тело поперек живота и поцелуями-укусами продвигаясь к мочке уха. — У нас нет ни смазки, ни презервативов, — в тоне голоса сквозит очевидным разочарованием, и Бомгю от его слов жалобно хнычет. Желая почувствовать Ёнджуна в себе, он готов даже к распирающей изнутри боли, но здравый рассудок все еще шепчет ему о защите, и он не осмеливается перечить. Ему важно, что Ёнджун хочет его не меньше, что расстроен отсутствием подготовки так же, сильно, как и он. Что сейчас его прижимает к себе человек, о котором он видел влажные сны, и ему не пришлось даже прикладывать к этому никаких усилий, лишь проявить смелость. — Что будем делать, принцесса? — неожиданное прозвище заставляет его содрогнуться и снова тихо всхлипнуть, а член ощутимо дернуться, — Нравится, когда тебя называют принцессой? М-м? Бомгю активно кивает, не способный говорить. Ему нравится до одури. Кажется, он готов кончить от одних только слов. Он не находит ответа на чужие вопросы, но от длительного — длящегося секунды, но по ощущениям целую вечность, — бездействия он сходит с ума. Дергает бедрами, потирается, чувствует себя тряпичной куклой в руках кукловода. В руках Ёнджуна, так крепко держащего его, что и упасть не страшно. Он не трезвеет ни тогда, когда Ёнджун опускает руку на его член, ни тогда, когда пережимает его у основания, не давая кончить от одного-единственного, такого долгожданного прикосновения. На стон реагирует очередным укусом, и, наконец, тянется рукой, держащей Бомгю за живот, к своей ширинке. Он едва стоит на коленях на мягком матрасе без чужой поддержки и откидывает голову назад, безошибочно укладывая макушку на его плечо. В полной темноте он не видит, что делает Ёнджун, слышит тихий шорох его одежды и чувствует лишь пережимающие основание члена пальцы, поэтому теряется и от неожиданности едва не заваливается вперед, когда чувствует горячую влажную головку члена, скользящую между его разведенных в стороны бедер. — Сдвинь ноги, котенок, — просит-приказывает Ёнджун, и Бомгю ему повинуется с нескрываемым удовольствием от его тона и от нового прозвища. От его слов внизу живота будто вяжет тугой узел. Переставлять колени сложно: ноги дрожат и едва удерживают его в вертикальном положении, но старший снова перехватывает его за живот и помогает удержаться. Бомгю, неловко переваливаясь, наконец сдвигает бедра и плотно сжимает их. Чувствительная кожа после первого же толчка становится влажной, а Ёнджун рвано выдыхает от удовольствия, и этот звук — лучшая похвала. Головка члена скользит по поджавшимся яичкам, и он впервые чувствует себя так крышесносно. Раньше он и подумать не мог, как приятно будет ощущать резкие толчки между бедер, как будут поджиматься пальцы на ногах и как захочется кончить от того, что скользкая смазка пачкает кожу, но сейчас он окончательно выбивается из сил. Он почти лежит спиной на Ёнджуне, слабо двигает бедрами в такт под его тихие вдохи, сходит с ума от того, как он скользит ногтями по коже на животе, сжимая ее излишне сильно от напряжения, и как, наконец, проводит ладонью по члену. Он не сдерживает собственных стонов, не переживая о домочадцах: они единственные на весь третий этаж. Ему хватает одного-единственного движения, оглушительный оргазм накрывает с головой. Он пачкает чужую руку, свой живот, забрызгивает покрывало, и сил думать о том, как потом оправдаться за это безобразие, у него нет. Он может лишь повернуть голову, слепо ткнуться губами в щеку Ёнджуна в поиске поцелуя, и продолжить сжимать ослабшие бедра. — Потерпи еще немного, принцесса, — шепот в ухо обжигает, и Ёнджун, наконец, целует его.

///

От Бомгю за километр несет запахом сигарет и спермы и, он клянется, если отец или мать решат подойти к нему, они сразу же узнают обо всем, что творилось в его комнате на третьем этаже. Он растрепан, одежда помята, и вроде внешний вид не сильно отличается от того, что было утром. Он приехал сюда потрепанным и уставшим, и сейчас чувствовал себя не лучше, однако усталость сменилась на приятную. Мышцы рук и бедер слабо тянуло от того, как долго он их напрягал, голова побаливала от резкого света после долгих минут в кромешной темноте. Он мог бы счесть себя полностью разбитым и изнеможденным, если бы состояние не подкреплялось эйфорией и детским счастьем от того, что сразу после их неполноценного секса Ёнджун резко сменился с грубого на ласкового и совершенно нежного. Он помог ему обтереться, растер затекшие запястья с едва проглядывающими на них синяками от плотно сдавливающего кожу ремня, и одел его практически сам. Бомгю оставалось лежать на сбуробленной кровати и расслабленно пялиться в потолок. Хоть Ёнджун и вымотался не меньше его, он казался Бомгю бодрым и полным сил. Он даже завидовал: после такого он будет отходить еще вечность, прежде чем сможет здраво мыслить и воспринимать редкие вопросы за ужином об успехах в учебе и продвижении на инвестиционной бирже. Помешанная на деньгах семья о другом и не спрашивает, и он вроде заранее готовил все ответы на потенциальные вопросы, но теперь они вылетели из головы. Викторианское оформление гостиной с огромным столом в самом центре теперь навевало ему ненужные воспоминания. Если в следующем году Ёнджун не приедет на встречу, Бомгю не знает, как сможет смотреть на дубовые панели на стенах и зеленую обивку узорчатых кресел. И мебель, сделанная на заказ у того же столяра, что и комод в его комнате. Когда они вышли из комнаты, он напугался, стоило этому всему закончится. Страшно было оставить позади не только первый в его жизни секс с человеком, о котором он так долго мечтал, но и их разговоры до и после. Ему нравился этот домашний, по-особенному ласковый Ёнджун, который дарил ему мягкие поцелуи и приглаживал растрепанные волосы. Он заботливо поинтересовался его состоянием, принес из своей комнаты бутылку холодной воды и остался с ним до самого вечера, пока их не позвали на ужин. Они еще много разговаривали и много шутили, и Бомгю расслабился рядом с ним так быстро, как ни с кем другим до этого, и позволил себе показать свою настоящую натуру. Дурашливую и шумную, и хоть Ёнджун и показательно кривился, когда он неосознанно повышал голос и начинал много говорить, после он смеялся. Бомгю читал его не только в словах, но и жестах: старший будто неосознанно клал руку ему на бедро без всякого подтекста, перебирал его пальцы в своих, когда он заговаривался, и внимательно слушал все: от серьезных размышлений о своей учебе и родителей до рассказа о том, как он провалил прослушивание на второстепенную роль в сериале, куда пошел втайне от трепещущего над его учебой и ее финансовой составляющей. Страх, к счастью, оказался беспочвенным. Ёнджун помог ему проветрить комнату, спустился на ужин вместе с ним и сел рядом, не дав примоститься на свободном месте Каю. Тот надулся, но молча отсел на другую сторону, и они вдвоем в этом маленьком мире провели еще два часа, редко прерываемые вопросами взрослых. У Ёнджуна ожидаемо ничего не спрашивали, заранее сочли его козлом отпущения их статной семьи и отродьем, так и не принятым, потому что родным он им не был. Старшего это, к счастью, не беспокоило. Он писал забавные оскорбительные сообщения, в которых осуждал излишне вычурный внешний вид всех присутствующих женщин, и смеялся над намыленными мужчинами. Когда взрослые наконец разошлись по разным углам гостиной с бокалами виски, а домработницы стали выносить столы назад в столовую, он утянул Бомгю на задний двор к шуршащей из-за ветра пластиком беседке. — Когда уезжаешь? — Бомгю к своему удивлению не чувствовал горечи от скорейшего отъезда Ёнджуна. Ему все еще было весело, и это помогало ему не задумываться о том, что будет дальше, слишком глубоко. — Через неделю, — Ёнджун прикурил и протянул ему зажатую в пальцах сигарету, дал сделать затяжку и затянулся сам, — Вернусь через три месяца, вроде скоро уже. Три месяца без Ёнджуна — не страшно. Разве что немного разочаровывает, потому что находиться с ним рядом приятно, но о плохом он подумает позже. Сейчас он снова затягивается из чужой руки и оказывается за талию притянут вплотную к подрагивающему на ветру телу. — Замерз? — спрашивает он, хотя ответ очевиден. И Ёнджун кивает, втягивает в рот дым и прижимается раскрытыми губами к нему. Тонкая сизая струйка просачивается между их лицами, от дыма слегка слезятся глаза. — Будешь меня ждать? — не отрываясь, спрашивает старший. Бомгю не может ему отказать, даже если бы сильно этого захотел.