Холодный подъезд с эхом отцовских криков

Щека горит и холодные пальцы уже не помогают, разбитая тяжёлой рукой отца губа щипет напоминая о себе при каждом вдохе; горячие слезы падают градом на порванную домашнюю футболку, от который на шее остались алые кольца сатурна. Наружу рвётся вся физическая и внутренняя боль, обида на жизнь, ведь кому-то повезло больше; кто-то не сидит на холодных ступенях между вторым и третьим этажом, еле убежав с квартиры; еле вырвавшись с пьяной хватки отца, который в очередной раз замахивается на тебя чтобы выбить всю дурь нового поколения; а ведь кому-то не орут в лицо, о том, что лучше бы такой суки не было, и будь возможность, выкинули бы с окна, или пырнули кухонным ножом, оставив подыхать на полу. Мокрые, то ли от слёз, то ли от пота ладони лежал на до невозможности дрожащих коленях. Босые стопы отбивают тихий, но точный ритм, о бетонный пол. И так в ночном, освещенном одной лампочкой подъезде слышны лишь всхлипы напуганного, и замученного Чонина, ор отца за их дверью, скачки напряжения в лампочке и быстрые шаги. С сердца спадает груз, весом в тонну, когда Нин слышит знакомые шаги, приближающиеся в геометрической прогрессии. Для эмпата, каковым являлся Ян, научиться различать шаги знакомых людей было расплюнуть. Живёшь в неблагополучной семье — научишься чему угодно: понимать настроение человека по шагам, вычислять литраж выпитого алкоголя по глазам и голосу, уворачиваться от летящих в тебя предметов, и в целом защищаться. Правда посмотрев на Нина, который выглядел как боксёрская груша в человеческом обличии, можно подумать, что того один раз за углом избили, что было не так. Худощавое тело было покрыто синяками разных цветов, начиная от совсем новых — фиолетовых, заканчивая старыми — желтыми, коричневыми. — ничего не сломал? — Сынмо перескакивает последние две ступеньки оказываясь на одной с Нином, садится на холодный бетон и пытается держать в себе нарошую с ночного звонка от плачущего Нина тревогу, выходит не очень. В семье Кима тоже было несладко, но разве его должно это волновать, когда его младшенький снова рыдает в захлёб и шёпотом говорит, что не может больше. Чонин вертит головой в отрицательном ответе. Сынмин толком не видит масштаба увечий, ведь младший так и не поднял голову, а его отросшие блондинистые волосы почти всё закрывают. — посмотри на меня, Нин. — железным тоном говорит Ким, хватая младшего за подбородок поворачивая к себе. Ранее обеспокоенные глаза заплывают молниеносным испугом. Младшего ещё сильнее пугает реакция друга, и тот в нарастающей истерике хватает хёна за плечи заглядывая в глаза, которые через мгновение становятся успокаивающе холодными с градусом злости. Ян никогда не запоминал сколько раз за ссору его бил отец, поэтому не мог точно ответить на этот вопрос. — всё плохо? — хныкая спрашивает Нин, смотря детскими,невинными глазами на достающего с старого портфеля мини аптечку Кима, которую тот берёт с собой на каждый тревожный звонок младшего. — ничего особенного. ты сегодня получил даже меньше чем в прошлый раз. — Ким нагло соврал, нет, он напиздел. Чонин получил достаточно, и куда сильнее чем в прошлый раз. Страх, что однажды младший не оклемается от сильного удара о стену, кольнуло сердце и отнял возможность дышать. Рука держащая мокрую от позаимствованного спирта вату дрожит, из-за внутреннего страха сделать ещё больнее. — он душил тебя что-ли? — приложив вату к разбитой брови, Ким осматривает лицо парня, и опустившись ниже натыкается на кольца сатурна. — схватил на футболку, когда пытался убежать. — отвечает Чонин, когда боль от спирта на разрубаной брови не тревожит его так сильно. Больше старший ничего не говорит, увлекается извлечением друга. Прошло минут двадцать, и в прозрачный пакет падает последняя ватка с кровью. — Подлатал тебя. Пошли ко мне, мама посмотрит тебя, даст чем намазать. — собирая аптечку говорил Сынмин. В семье Ким были скандалы, иногда было и насилие, прилетало его матери, а после от него отцу, ибо поднимать руку на женщину плохая идея. Мама Сынмина была превосходной женщиной, работающей медсестрой в государственной клинике, поэтому про очередного скандала в семье Ян, знала и госпожа Ким. От сбора аптечки старшего отвлёк Чонин, который назвал его имя, на что тот вопросительно кивнул головой, не поднимая взгляд, а после, на молчание младшего, повернулся в его сторону, вопросительно выгибая брови. С губ Кима не успело слететь «что, Чонин?», как во рту почувствался железный привкус. Нин целовал так, будто прощается со своим старшим. Сынмин отвечает на поцелуй осторожно, желая не задеть разбитую губы, ведь о ней помнит лишь он. Не было понятно целует Ян из-за чистых, юнышеских чувств, или из-за состояния «эффекта». Сейчас это не имело значения. Младший ложит ладонь на щеке хёна, позже, после завершения поцелуя, заметит на лице того собственную кровь, это стало причиной рождения воспоминания: «…вырвавшись с пьяной хватки отца ценой в порванную футболку, парень падает на пол. Времени на нюни не было, его не давал инстинкт самосохранения. Нин спохватывается скользя мокрыми от холодного пота босыми ногами по старому линолеуму и бежит к входной двери. За спиной шаги отца. +Адреналин. Ян дёргает ручку двери и вылетает в подъезд, давая волю чувствам по новой. «Ты не сдох, Ян. Он не прибил тебя как щенка в подворотне. Радуйся, сопляк» — первые мысли сверкнувшие в момент хлопка двери. Рыдая в голос, как маленький ребёнок, Ян надеется, что кто-то ему поможет, но этот кто-то Ким Сынмин — друг, живущий через пару кварталов. Опираясь левой рукой о стену, появляется неприятное чувство на ладони, похоже Чонин поранился об торчащий в двери гвоздь, когда захлопнул ту.» В глазах напротив будто спрятана вечность, в которую можно прыгнуть избегая побоев. Холодный подъезд оглушает эхом истерическим криком отца Чонина. Похоже тот не вовремя решил выйти на поиски сына.