Нет оправданий для истины

Итальянцы увидели в небе американский десант и загадали желание. Его миролюбивый подтекст ужаснул немецких союзников, решивших защищаться массовым расстрелом. У каждого был боевой патрон, и ещё один, и ещё один. Не хватало только жалости к предателям войны. А место, где сдавшиеся на немилость итальянские солдаты сейчас, — всего лишь временная пристань в средиземноморе вечности. Скоро им отчаливать на братской лодке. И цветов не будет. Мир дошёл до спектральных крайностей. Трудные времена это упрощает, и длятся те дольше. Когда же конец? Феличиано изнывал по смерти, ему дали отсрочку. Он сжёг все подтверждающие документы, но чужая родина не забыла рядового певца. «Какой-нибудь святой позаботится об этом», — не терял тот своего природного оптимизма. «В аду их нет», — не терял и своего пессимизма другой приговорённый. «А ведь здесь они нужнее всего», — смутился Феличиано, принимая на себя крест, сопровождающий товарищей в последний путь. Он вознёс свою песню, как молитву. Ему показалось, что всеслышащий господь не услышал. Тогда он запел ещё громче, пытаясь перекричать винтовки расстрельной толпы. Однако религиозные предпочтения не прибавляли сил голосу за то, чтобы хоть однажды какое-нибудь божество сказало не «верьте в меня», а. Время перестало существовать, его тоже расстреляли. «Верь мне», — продолжил его мысль Людвиг и протянул руку, указывая в сторону спасения. Он и сам собирался в рай, так что им было по пути. Немецкий солдат не мог пройти мимо, не мог заниматься своими делами. Может, до этого у него и не было никакого дела. Скорее всего, Людвиг проводил войну в невыносимой скуке, перебивающейся мгновениями абсолютного ужаса безответственного подчинения преступным приказам. Из-за этого он стал диагностировать у себя выраженные признаки сковывающего бессилия, отсутствия собственной значимости, чувства несправедливости — в общем, убеждённости индивида, что он не является в полной мере человеком и ему некуда приткнуться в этом мире. Придётся стать посланником небес: во что ни превратится дьявол, разуверившись в боге?! Пастор молчал. И тогда Людвиг возник здесь, должно быть, из-за страха перед этой онемевшей пустотой. «Где мы?» — спросила жертва, спасённая палачом. «Ты у меня. А я у тебя». Он сказал, что ему очень симпатичны итальянцы и, как он выразился, «у него чуть-чуть есть сердце», добавив уже скромнее, что возможности творить зло возрастают пропорционально увеличению способности к добру. Но война использует его лучшие качества, чтобы делать самое худшее. В этом головокружительном танце Людвигу хватило смелости только на то, чтобы поднять глаза к Феличиано, всё смазалось перед его взглядом, и лишь незаметная улыбка искушала продолжать до самого конца. Феличиано, конечно, знал, или должен был догадаться, что немецкий солдат хочет защитить Германию, которую у него отняли по Версальскому договору. Но эта мечта берёт своё, вынуждая погрузиться в пламя. Может, если бы Людвиг, наконец, осуществил её, ему не пришлось бы продавать свою душу, просто чтобы узнать себе цену. Людвиг почему-то чувствовал себя не очень блаженно, наверное, это скромность мелькнула в нём, потому что не благотворительность эксплуататоров, а братскую взаимопомощь избрал он средством борьбы военных преступников с военными преступлениями. И если бога нет, то нет и дьявола. Тогда кто те существа на причале? «Это люди, — ответил святой отец. Людвиг замер, он хотел бросить оружие, да только не смог с ним попрощаться. — Ты человек, и у насилия твоё лицо. Но не волнуйся, дитя, я с тобой, — убаюкивал голос. — Закрой глаза, считай тела, как овец, под ритм барабанов войны, не опасаясь боли правды. Я защищу тебя от твоих решений, желания выжить и голоса разума. Я спасу тебя от себя же самого». Слава богу, замысел ясен: Людвиг не должен размышлять над проблемами вины и ответственности, принимая их как его внутренние реалии. Поэтому следует приносить человеческие жертвы дракону, живущему в альпийских горах, самому оставаясь в забытьи недочеловека, Адама до изгнания, не восставшего и не приобрётшего самосознание, если он правильно понял. «Приходит время, когда у сновидцев, наконец, открываются глаза, но не нужно меня будить, я не сплю», — провозгласил Людвиг. В таком случае остаётся ликовать без права на моральное высокомерие, учитывая факт присутствия налицо добра и зла в каждом из них, вас и нас. И, если получится, вообразить, что подобное ощущение ограничения даёт начало возможности прощения. Но это уже лирика.