Романтик

      В который раз Рома убеждается, что настоящее переживание возникает не из-за несчастной смерти главного героя, а когда оного одолевает медленная и естественная. Да даже если не гибель, то хватает лишь какого-то заболевания, которое мешает как-то контактировать, понимать человека.       Хуже наблюдать своими глазами, как изо дня в день кто-то знакомый тебе, медленно увядает, и ты ничего не смог бы с этим сделать. А ещё настоящая грусть хранится в прикосновениях. «Ну которые, знаешь, выражают все-все твои чувства всего за пару секунд». И так страшно становится, когда их не понимают.       Когда ты находишься на далёком расстоянии от кого-то родного, становится ещё отвратительнее. Не то, чтобы были какие-то варианты иного контакта. Тебе приходится выражать свои мысли через интонацию, короткие, но такие искренние сообщения поддержки.       Любовь познаётся не только через держание за руки, объятья или поцелуи. Даже раньше, когда ещё не задумывались об идеальном индустриальном мире, всё выражалось словами: красивыми, точными, чёткими; через письма с секретными, понятными лишь адресату подписями; двумя словами или длинными стихотворениями.       Романтика и нежность накладывались друг на друга, создавали ту самую непередаваемую атмосферу, заставляющую сердце биться чаще, красивых дам — скромно кокетничать, мужчин — сходить с ума и путать им голову. А сейчас… — Рома, блять, ну хули ты там возишься.       Да. Именно так. Вот он — тот самый романтик двадцать первого века. Носатый грузин, который прирос задницей к своему компьютерному креслу и временами забывающий русский язык, но всегда помнящий лагерный и тюремный жаргон. — Подожди, подожди! Я добываю нам еды для похода в ад, потерпи немного. — Жду я, жду. — Передразнивает его квадратная фигура стильного парня в чёрных очках. — И, между прочим, уже восемь лет тебя терплю. — То есть ещё два года ты просто выкинул из головы, да? — Да завались ты уже нахуй и пошли.       Рома ударил его персонажа и поджёг обсидиановый портал, заходя в фиолетовую дымку первым.       Они часто играли без записи. Наверное, эти два или три часа Фильченков любил больше всего. Обычно Джонни вредничает, пререкается, язвит, шутит по-белому, по-серому и по-чёрному. Его маты не нужно и не возможно запикивать. А потом, иногда, под самый конец, становится таким тихим и внимательным, когда ему уже хочется спать после двадцати трёх часов залипания в монитор.       После выхода из нижнего мира эта перемена в нём замечается ещё лучше. Джонни молчит, действует без лишних резких движений, но всё ещё громкий. Этот парень даже дышит, как какое-то животное. А если начнёт разговаривать или, не дай монетизация, чихнёт — пиши пропало.       Они перебирают вместе вещи Фильченкова, насильно заставляют почистить его захламлённый «нужными» предметами инвентарь и оба распределяются по разным частям их угловатого деревянного дома с основой из каменной кладки. Рома плавит золото, думает о всякой захватывающей его сердце романтике и слышит тихое грубое: — На.       Ничего больше. Конец. Всё.       Лололошка отрывается от фантазий и видит в инвентаре ромашку, подписанной на наковальне с наиглупейшей ошибкой: «Раман»       Этот сонный милый Джонни такой Джонни-мудак, но «Раман» его всё равно любит.