О лучшем.

      — Девочка, ты себе испортишь жизнь. — Пьяно лепечет Шейн, привалившись боком к стенке салуна.              У него дрожат ноги, мелко трясутся руки и язык заплетается в такие дикие узлы, что накаченный пивом мозг сам дивится возможности говорить более, чем внятно. Шейн жмется к старым доскам, стараясь найти равновесие, и смотрит куда угодно, но не на протянутый стручок жгучего перца в фермерской ладони.              Фермерша молчит, но руку не убирает. Это уже второй подарок за эту чертовски длинную неделю и черт-знает-какой за последние месяцы. Эта городская успела перетащить Шейну всё: от диких нарциссов и мутных кристаллов кварца до недурной дыни и самого настоящего изумруда. Не увидь Шейн ладони, покрытые живой коркой свежих мозолей, он бы не поверил, что эта странная фермерша своими руками сжимала рукоять мотыги.              Сначала подарки напрягали, но не сильно. Кроме Шейна презенты разной сомнительности щедро раздавались и другим жителям Стадью. Не было человека, который не получил цветка, камня или чего-то свеженького с недавно политого огорода дальних фермерских угодий. Всё это было понятно. Новая девушка просто старается закрепиться среди местных таким нехитрым способом. Шейну, впрочем, на это было глубоко плевать. Чужая щедрость покорила его сердце ровно настолько, чтобы взять бумагу и ручку для написания рецепта и не более. Но потом случилось страшное — наступило лето.              Перец свежий, перец молотый, перец фаршированный (сделанный по рецепту Шейна!) и прочие острые дары полились как из рога изобилия. Когда заболел желудок, Шейн вдруг понял — у дарительницы на него есть планы. Быть может, даже грандиозные. И дело было вовсе не в подарках, которые доставались Шейну строго по расписанию — в начале и конце недели. Иногда она томно вздыхала, иногда подмигивала и всё становилось ясно.              Фермерша не скрывала очевидной симпатии, а Шейн это понял в последнюю очередь.              В некотором роде это было даже нелепо. Молодая, пышущая здоровьем девица, чей городской лоск не успел слезть полностью, втрескалась в безнадёжного алкоголика и неудачника. Тогда Шейн засмеялся. Из всего мужского цветника он едва ли не худший выбор. Живет у тётки, работает в ДжоДжда и часами валяется в койке, не способный даже встать и почистить зубы. Какой из него объект для обожания?              — Понимаешь ли… — Шейн икает и едва не падает на каменную дорожку. — Я… Я ведь уж-жа-жасен. Хуже мня нет никого в Долине.              И ведь хочется оговориться. Сказать, что это не так и назвать хотя бы два имени, чтобы хотя бы в своих мечтах стать чуть лучше, но Шейн молчит и испытывающе смотрит на девицу перед собой. Где-то пьяно ругается Пэм под обеспокоенный щебет дочери (Шейн так пьян, что даже не помнит её имени), а за окнами зло бухтит Гас.              Фермерша продолжает молчать и это бесит. Шейна клюет гаденькое желание вывернуть желудок под чужие ноги, чтобы до бестолковой дошло — он действительно гиблый вариант. Но это слишком. Шейн подслеповато щурится, стараясь вычленить лицо фермерши из вороха цветных кругов и искр. Вроде оно приятное. Румяное и загорелое, здоровое настолько, чтобы бросаться в глаза. Найти кавалера с подобной мордашкой — очень просто.              Если холостяки долины — это лакомые кусочки на огромном столе угощений самой жизни, то Шейн — это оставшиеся объедки. Куски несвежего мяса в холодной картошке, заплывшей бледным жировым налётом. Кому вообще нужен такой человек? Фермерша в праве выбрать кого-то большего. Кого-то лучшего. Кого-то, кто не имеет с Шейном ничего общего.              Но фермерша продолжает тянуть руку. О таких девицах Шейн знает достаточно. Их слезливые истории часто крутятся в ночных ток-шоу, мелькают на страницах желтой прессы и служат пищей для досуга тухнущих домохозяек, которым отчаянно хочется почесать языками друг с другом, но каких-либо иных тем нет.              Её глаза блестят в свете бледных огней салуна и стыд обжигает щеки, заставляя кровь вскипать под бледной кожей. На мгновение Шейну становится стыдно. Был бы он другим, хорошим и правильным парнем, то всё бы стало легче. Фермерша ведь трудолюбивая, красивая, щедрая и слишком хороша, чтобы торчать здесь, смотря на несчастного городского пьяницу.              — Я… Я ведь знаю чего ты хочешь. — Пьяные губы снисходительно тянет вниз. Шейн шатается из стороны в сторону, как маятник на старинных тяжелых часах. — Думаешь, что можешь меня пер-пир-восп… Исправить. Но я уже такой. Не получится.              Фермерша способна на многое. Об этом слишком красноречиво говорит её цветущий участок, который всего полгода назад представлял собой воистину жалкое зрелище. Сейчас там нет валунов и сорняков, а некогда разрушенная теплица мерцает новенькими стеклами. Для таких женщин как эта непроходимых вершин нет, но Шейн твёрдо уверен — он должен стать первым. Ради общего блага.              Одно дело — портить свою жизнь, напиваясь в хлам каждые выходные и другое — утянуть за собой кого-нибудь за компанию. Пивное дно — тёмное, лишенное просвета. Стоит лишь раз неосторожно оступиться, как история подходит к концу. Шейну совсем скоро стукнет сорок, ему нечего терять. Но что до фермерши?              — Я не вижу в этом смысла.              И это было первым, что она сказала за весь отвратительный бесконечный вечер. Сердце Шейна подпрыгивает к глотке, подгоняя по пищеводу фонтан выпитого пива. Фермерша девушка славная и будет жалко, если жизнь даст ей настолько ужасного спутника жизни              Шейн хочет что-то возразить, но дряблый язык разбивается о неровный ряд зубов и все слова лопаются, как мыльные пузыри. Шейна тянет прочь от стены, но фермерша очень быстро заполняет собой пустоту, вставая под мышку так просто и естественно. Что даже кажется — они не люди, а части раздробленной мозаики, случайно нашедшие друг друга.              Это мерзко, ведь Шейн одинок и самодостаточен.              — Мы ведь взрослые люди. — Замечает фермерша, укладывая дрожащую, как кусок желе, руку на плечо. — Как вообще можно кого-нибудь исправить?              Челюсть противно ноет, когда Шейн задумывается об этом. Он, признаться честно, не знает, но всё те же мерзкие передачи для домохозяек утверждают обратное. Каждый третий выпуск — это зарёванная юная дурочка, случайно спутавшаяся в таким же пропасшим доходягой, как Шейн и всегда, когда важные и злые эксперты спрашивают «почему ты, юная, красивая и неземная, вообще связалась с этим дураком», героиня даёт неизменный ответ:              — Я ведь думала, что исправлю его. Смогу изменить.              Горбатого изменит лишь могила, поэтому Шейн и прикладывается к бутылке, чтобы оказаться ближе к неясному и эфемерному концу.              — Идиотка… — Едва слышно бормочет Шейн, мёртвым грузом клонясь в сторону. У фермерши хватка крепкая, поэтому упасть не выходит. — Я ж тебе говорю-ю-ю-ю.              — Тебе нужна помощь, а не исправление.              И в этом есть смысл, но Шейн его не признаёт. Особенно сейчас.