I just stare and flinch

В Пальметто никогда не бывает достаточно холодно, чтобы пошел снег. У Нила была цель. Она не являлась спешной, это было почти развлечение. Выяснить, чего на самом деле хотел Эндрю, когда он никогда не признавался, что хочет чего-либо. Не передвигайся на ногах, если не можешь ими пошевелить. Не беги, кролик, следуй, держись за шкирку. Закрой глаза, если он тебя укусит, прими это, наслаждайся. Ненавидь это. Он ненавидит тебя, и ты должен узнать, что ему нравится. Последуй за ним. Странно, что сломанные вещи не ломались, будучи более грубыми. Обманывали себя, думая, что они сильнее, что у них более толстая кожа, которую нельзя проткнуть одним словом. Это было все равно, что захлопнуть дверь со сломанной рамой. На улице было холодно. В комнате жарко. Как только Нил вошёл, ему стало душно, кровь прилила прямо к пальцам, а затем и к другим местам, как только он понял, что не один. Эндрю с этим горячим тающим медовым взглядом и запахом вафель на вынос, которые Джостен держал в руках. Эндрю сидел на столе возле приоткрытого окна, он был одет в шорты, длина которых доходила до колен, открывая вид на голень. Ничего необычного, это были просто мускулистые икры, но они принадлежали Эндрю, а это означало, что Нил знал их. Это означало, что Нил мог представить, как они кого-то топчут. Он мог бы потрогать тамошние мускулы, если бы ему позволили, и представить Эндрю, одетого в экзистенциальное снаряжение, охраняющего его голенями. — Термостат сломан, — сказал Эндрю. — Шорты, — многословно сказал Нил. Эндрю приподнял одну бровь. — Тебя действительно так возбуждают мои ноги, Джостен? Он, вероятно, не был бы так возбужден, если бы они не переписывались почти весь день из-за того, что двое учителей Эндрю отсутствовали. Зимой в Пальметто не было снега, но ранним утром дождь замерзал на дороге, убивая вас прежде, чем вы замечали, что поскользнулись. Это началось спонтанно. Сначала Нил спросил: «Скучаешь?» . Эндрю ответил, что да. Джостен снова печатает: «Какая пара?» И он получил ответ; криминалистика. А потом понеслось как снежный ком. Если Нил откроет свой телефон, ему придется смотреть на это. Нил: Что бы ты сделал, если бы я был на кровати прямо сейчас?

Эндрю:

преступление

Разврат?

Я начну с того, что прижму

тебя и поцелую твой грязный рот

Ты такой страшный. Осторожно, я кусаюсь.

я кусаюсь сильнее

Как ты собираешься прикасаться ко мне, когда твои руки заняты моими запястьями?

я могу проявить творческий подход к простыням

Скажи мне, что хорошего в том, чтобы связывать людей

полный контроль и полная отдача.

ничто не может превзойти тебя, раскинувшегося передо мной, когда каждый твой кусочек в пределах видимости.

мы могли бы расслабиться,

я не тороплюсь, чтобы тебя погубить

Нил: Сделай мне одолжение, окей? Используй свои пальцы снова. Возможно, в прошлый раз мне понравилось даже больше, чем я думал. Мне просто было приятно, что ты внутри меня. У тебя грубые руки. Я хочу, чтобы они были на каждом сантиметре моего тела. Я хочу, чтобы они были везде, куда они могут добраться.

Эндрю:

сделай мне одолжение

попробуй остаться на месте

Я не могу допустить, чтобы ты извивался,

пока я касаюсь тебя в твоих самых чувствительных местах.

одна рука обхватывает твой член и три пальца глубоко там,

где ты их просишь

Можешь не беспокоиться о том, чтобы быть нежным

?

Я могу потерпеть, если это больно. Ты хочешь, чтобы я был твоим. Ты можешь укусить меня. Отметь меня засосами, я не против, если твои ногти вонзятся в мою кожу, и я почувствую их больше, чем любой из этих шрамов.

Ты действительно этого хочешь?

Блять да. Я хочу чувствовать, как кровь пульсирует в моем теле. Я хочу видеть твои следы по всюду. Серьезно. Двигай руками так быстро, как я того заслуживаю. Держи меня достаточно крепко, чтобы образовался синяк.

кролик

я не знал, что ты такой мазохист

Это слишком?

ты можешь продолжать

Осторожнее, а то вдруг ты признаешься, что хочешь меня Все для тебя. Туго связанный в простынях? окей. Я хочу, чтобы ты продолжал, пока не будешь доволен. Полная отдача. Если я плачу, слизывай слезы с моего лица. Удерживай меня так сильно, как только можешь. Непослушный рот, да? Почему бы не заполнить его чем угодно. Нил: Кстати, я несу вафли. Специально для тебя.

Эндрю:

бля, это самое горячее, что я от тебя слышал

Эндрю снял шорты. Под ними у него были боксеры такой же длины, но все равно на один слой меньше. Нил неуклюже запер за собой дверь. Он был либо в раю, либо в аду. Это имело значение? Сначала ничего не происходило, но через мгновение Эндрю сильно ударил его о ближайшую стену и начал разрывать на части своим языком. Было достаточно жарко, чтобы обжечься. Так жарко. Эндрю посасывал его шею, покрывая кожу поцелуями. Миньярд расстегнул воротник на рубашке Нила и начал кусать шрамы, прокладывая свежую боль по старым воспоминаниям. Было приятно чувствовать боль. Тут к новым следам укусов хлынули эндорфины. Засверкали искры. Огонь вспыхнул на нервах Нила. Его тело гудело. — Да, — прохрипел Нил, пока руки Эндрю стягивали его рубашку через голову. Очевидно, ожидание заставило блондина проголодаться. Вафли были оставлены на комоде. — Это то, что я сказал тебе сделать. Да, — сказал Джостен. — И это да на все. — Нил, — сказал Эндрю, руки замерли. Нил посмотрел в горящие карие глаза Эндрю. Его взгляд был достаточно пристальным, чтобы пронзить насквозь. — Мне нравится, когда ты берешь то, что хочешь, не спрашивая, — сказал Нил, прижимаясь ближе. Его грудь была почти на одном уровне с грудью Эндрю. — Я хочу, чтобы ты делал со мной то, что хочешь. Все, о чем мы переписывались. Он наполовину ожидал, что ответом будет классическое: «Я ничего не хочу», последний защитный механизм Эндрю. Вместо этого Нил получил две руки, обхватившие его за талию, а затем поднявшие в воздух. Сердце затрепетало, быстро, как у кролика, когда его швырнуло на мягкую кровать. Эндрю забрался к нему и прижал руку к обнаженной груди Нила, чтобы удержать его. — Не двигайся, кролик, — прорычал он. У Нила раскалывалась голова. Эндрю сел на его талию, колени по бокам. Его лодыжки были прижаты прямо к бедрам Нила, эффективно удерживая их на месте. Поза была напряженной, учитывая, как колени прижимались к лодыжкам Эндрю. Даже если это было слишком, Нил мог с этим справиться. Он прошел через худшее. Нил смотрел, как Эндрю вытащил запасную простыню и начал ее скручивать. — Ты заставил меня ждать целый час, — сказал Эндрю. — Плохой кролик. — Тебе нравится- Эндрю положил руку на рот Нила. Джостен смотрел в ответ широко раскрытыми глазами. У него горело внизу живота. — Я покажу тебе, что мне нравится, — сказал Эндрю. Блондин взял скрученную простыню. —Руки. Вверх. Нил поднял руки. Он чувствовал, как Эндрю привязывал его запястья к спинке кровати. Когда Миньярд закончил, он откинулся назад. Нил дернул один раз. Он едва мог двигать запястьями. Положение, в котором они находились, явно напомнило ему о более темной комнате, где кто-то другой нависал над ним. Его руки более послушно связаны звенящим металлом. Иногда Нилу казалось, что что-то внутри него вырвалось из-за всей этой агонии, и теперь ему нужно, чтобы это функционировало… Этот адреналин. Как часы, бей, пока не заработает. Он хотел, в худшем случае. Думал, даже когда он бегал по стадиону, пока все его тело не заболело на следующий день, что он должен выкладываться посильнее. Была причина, по которой жизнь относилась к нему как к боксерской груше. Он поддавался ударам. Он хотел чувствовать боль. Он хотел, потому что здесь был Эндрю Миньярд, глаза едва были видны в темноте, и пока Нил был беззащитен и его сердце бешено колотилось, Эндрю склонился над ним и покусывал шрамы на его груди, сковывая своим телом и прижимая твердый член Нила под ремнем. Между ними была необходима грубость. Эндрю заслуживал это. Он заслуживал Нила. Эта паника, поднимающаяся в глубине сердца Нила, была не паникой, а дьявольским коктейлем, столь же опасным, сколь и вкусным. Эндрю положил руку на челюсть Нилу и сказал: «Открой». В темноте было невозможно прочесть его и без того слабое выражение лица. Нилу это не понравилось. Ему не нравилось, что чем короче день, тем короче светит солнце. Не нравилось, что ты можешь пойти на утреннюю пробежку до рассвета и твоя пятка поскользнется на земле, которую ты думал, что знаешь. Эндрю целовал его. У животных также проверяли рот. Они смотрели на десны собак, чтобы определить, здоровы ли они. Может быть, он хотел, чтобы с ним обращались так, потому что он все еще считал себя собственностью? Это то, что привело к этому? Заткнись, сказал себе Нил. Это не имело значения. Ему было все равно. Теперь его штаны были сняты. Его нижнее белье уже было снято. Эндрю держал Нила именно там, где хотел. Нил действительно чувствовал, что сдается. Все его тело напряглось в предвкушении боли. Если это было не то, чего хотел Эндрю, то, по крайней мере, это пришло откуда -то из Нила. Наверное, где-то в глубине души он думал, что заслужил это. Это была та же самая эмоция, которая заставила его нацарапать три красные линии на руке в раздевалке. Длинные, тянущиеся вниз, как ногти Эндрю на его бедре. Была фоновая мысль, вызванная чем-то, что он не мог определить. Его прижимали. Кролик явно хотел умереть. Мысль, пришедшая ему в голову, причиняла боль. Сделай мне больно. Сделай мне больно. Что может быть лучше, чем увидеть довольный взгляд Эндрю, когда Нил был под ним? Видеть, как он расслабляется в их постели с полным контролем. Полный контроль. Полная отдача. Ничто не может превзойти тебя, раскинувшегося передо мной. Мы могли расслабиться. Вот только Нил не мог видеть Эндрю сейчас, когда солнце уже давно село. Он не мог расслабиться со сжатыми за головой руками. Больше всего на свете ему хотелось протянуть руку и прикоснуться к Эндрю, но Миньярд этого не хотел. Руки Эндрю были грубы с Нилом. Одна держит его, а другая дрочит. Это не было медленно. Это было отчаянно. Любое потерянное сексуальное удовлетворение было найдено в стиснутых зубах Нила. То, как он говорил себе, что все в порядке, потому что у него была настоящая цель. Быть тем, кем хотел Эндрю. Каждый человек, которого знал Нил и который когда-либо любил его, причинял ему боль. Он быстро усвоил это; Любовь и боль — одно и то же. Я тебя ненавижу. Я тебя люблю. Я тебя ненавижу. Люби меня. Сделай мне больно. Сделай мне больно. — Сделай мне больно, — прошептал Нил. Все его тело уже гудело, как один большой синяк. В голове стучало. Полоса из четырех царапин на ноге и несколько свежих укусов на плечах. В Эндрю было много, очень много того, что было в нем. Столько жестокости. Или любви. Одно и тоже. Вероятно, ему нужно было выплеснуть это на кого-то.. Больше его никто не трогал. — Нил, — резко прошептал Эндрю. —Да или нет? Нил слегка приоткрыл рот. Он думал, что должен сказать да. Он же уже, мол, да на все. Это было не все. Он думал, что именно этого хотел Эндрю. — Нил, скажи что-нибудь. У Нила кружилась голова. Он слышал, как пульсирует его кровь в ушах. Понравилось ли это Нилу, или он убедил себя, что хочет этого, потому что, чтобы выжить, ему нужно было исказить свой разум? Чтобы любить, он должен был быть сломан. Сломанные вещи заставляют себя думать, что они не сломаны, бросаясь на лезвия. Сломанные вещи. Сломанные вещи. Сломанные вещи склонны к саморазрушению. Сломанные вещи ломают себя сами. — Нет, — сказал он. Эндрю отшатнулся, как будто его ударили. Нил ждал мгновения, когда вокруг него что-то начнет двигаться, но ничего не было. Он пару раз моргнул - не помогло. Все было неподвижно, даже его легкие. Кроме Эндрю. Эндрю казался размытым. Вдруг включился свет. Нил потянул за крепления. Он не мог двигаться. Его сердце упало. Он ничего не мог сделать. И тут его охватила паника. Нил был полностью обнажен со связанными руками над головой. Он тянул и тянул, и с каждым рывком узлы становились все туже. Нил чувствовал, как его сердце вырывается из груди, а Эндрю отстраняется. Он знал, что должен сказать или сделать что-то, чтобы свести к минимуму уже причиненный вред, но в его груди образовалась дыра. Его ребра сами по себе казались вогнутыми, а ядро ​​его тела было очень холодным. Оно заморозило его изнутри, как будто погода пропитала его кости. Внезапно руки Нила освободились после того, как фигура склонилась над ним. Нил сделал вдох. Потом выдох. Он пытался помешать своему изуродованному сердцу выпрыгнуть из груди. Все время это копилось внутри него, пока не стало слишком поздно. Больше на нем никого не было. Нил потянул и попытался освободиться от одеял, запутавшихся в его руках, и нижнего белья, запутавшегося в лодыжках. В него бросили что-то твердое — одеяло. Все было слишком жарко. Все было пропитано удушающим запахом секса. Промокшие одеяла казались свободными листами кожи, прилипшими к Нилу, обернутыми вокруг его тела. Он почувствовал порыв леденящего воздуха, когда кто-то начал срывать их с него. В итоге Нил согнул колени, чтобы спрятаться. Не потому, что старался сохранить свое достоинство, а потому, что не хотел, чтобы Эндрю увидел что-то такое, что могло бы натолкнуть его на мысли обо всех этих мерзких ублюдках с их мерзкими руками, которые сжимали, как сжимали флагштоки, и никогда не гладили, а только били. . Грубые руки. Грязные ногти. Нил натянул нижнее белье и оттолкнулся ногами, пока снова не оказался в углу двухъярусной кровати. Он прижался обнаженной кожей к стене. Было холодно. Но не настолько, чтобы его заставить его бушующее сердце замолчать. Что ж, это было то, что Нил сделал сам. Он слышал это слишком часто. Те частички , которые отец расставил по местам и перетащил туда, куда хотела Мэри, а затем разрезал на части, — они были всем, чем мог являться Нил. Все, что от него осталось. Дверные петли? Ну и шутка. Он был винтиком. Фанерой и болтом. Скрипучим. Резким и противным. Он хотел, чтобы его разобрали на части. Его хотели разобрать. Он хотел быть — — Дыши, — потребовал Эндрю. А потом он говорит что-то еще. Голос был искажен, как будто звучал из воды. Должно быть, он был разочарован тем, что Нил не смог стать таким, каким хотел его видеть Эндрю. Но Миньярд ценил его настоящего. И Нил мог видеть это сейчас, в мягких краях этих «шероховатых» рук, где голубой свет снаружи очерчивал его силуэт… Эндрю. Размытый. Тихий. Это было сюрреалистично. — Прости, — выдавил Нил слова, словно они сломали его. Но это было не так. Вина сломала его. Как он мог быть сломлен тем, что он только что сделал, когда все в мире, от его родителей до земли, по которой он ходил, пыталось сломить его? Что, наконец, поразило его, так это то, как стоял Эндрю, такой напряженный, такой неподвижный. Его тело физически не могло справиться с тем, как сильно он, должно быть, жаждал сделать что-нибудь — что угодно — чтобы помочь, и как сильно оно хотело взорваться внутри себя. Он причинил ему боль. Нил действительно сделал это. Как он мог так поступить с Эндрю? Ой. Сломанные вещи стали более острыми, более искривленными, еще более сломанными. Должно быть, это был единственный известный ему способ проявления любви. Эндрю держал одну руку на спинке кровати, оставаясь на небольшом расстоянии от Нила. Он говорил: «Это скоро закончится. Панические атаки никогда не длятся дольше десяти минут». Самое болезненное из всего, что Эндрю сдерживал себя настолько, чтобы попытаться успокоить Нила, в то время как Джостен, возможно, с тем же успехом вытягивал вены Эндрю и связывал их вместе. Сломанную кость нужно сломать, чтобы она срослась правильно, — вот чем они были? Переломами костей? Неправильным срощением? Значит, нужно заставить их сломаться снова? Если это будет достаточно больно, поможет ли это? Именно это сказала Мэри, когда сломала ему руку, потому что она не заживала должным образом. Он вспомнил свой крик. Он помнил, что это было мучительно. Его рука покалывала. Сейчас он и есть Мэри. Эндрю - Кости. Кости Нила. Нил - дверной косяк. Нил - осколки. Десять минут. Сердце Нила перестанет биться через десять минут. Он перестанет чувствовать, что умрет через десять минут. Что, если это длилось дольше десяти минут? Он всегда был ненормальным в том смысле, что его шрамы все еще иногда жгли, как будто они были свежими. Его сердце все еще билось, как будто он был в опасности, даже после того, как она миновала. Его тело так быстро реагировало на немедленную боль, принимало ее и откладывало на потом, чтобы поразить в самое уязвимое место. Но он никогда не чувствовал себя хуже, чем сейчас. Эндрю был гигантским узлом в четырех измерениях, связанным с возможностями, которые он не мог использовать, ведь был риск, что они сделают Нилу только хуже. Нил чувствовал это, притягивая его сильнее. Комната была настолько напряжена, что одно движение могло сломать воздух. Он не мог двигаться. Не мог обернуться и сжать грудь до такой степени, что воздух перестанет поступать в легкие. Дышать было все равно, что тащить труп во мраке. Тяжело. Чувство вины сдавило его, как существо, сидящее на груди. Сантиметр за сантиметром он дышал. Он мог поклясться, что в следующую секунду его ребра сомкнутся и раздавят легкие. Ему просто нужно было дышать. Просто дышать. — Нил. Иногда казалось, что он был создан для того, чтобы его разрывали на части. — Нил, вернись сюда. Нил очнулся от звука голоса Эндрю. — Можешь идти, — сказал он. —Ты- — Нет, — сказал Нил. — Я… я в порядке… в поряд… Черт. Это… уходи. Его голос прозвучал резче, чем он хотел. В комнате стало прохладнее. Эндрю ушел. Дверной косяк хлопнул. Петли закрылись. Воздух раскололся. Нил был один. Он оторвался от своих мыслей, вздрогнув, когда на него обрушился холодный воздух. Нил считал, когда встал и оделся в лежащую рядом вещь. В течение семи, затем в течение трех. Это десять. До десяти по немецки. В течение семи на испанском языке. Затем еще три. До десяти по-французски. Немецкий. Испанский. Французский. Английский. Десять. Десять. Десять. Семь плюс три. К тому времени, как он выбрался наружу, Нил все еще дрожал внутри и снаружи. Он прислонился к стене и сунул замерзшие руки в карман накинутой толстовки. В кармане что-то было. Он вытащил коробку и цилиндр; Сигареты и зажигалка. Нил проигнорировал последствия этого и закурил сигарету. Вкус был кислым. Привычным. Более знакомым, чем его мать. Это было не так приятно, как должно было быть. Что расстраивало. Нил бросил последний окурок и попробовал другой. Может быть, в тот раз все было бы иначе. Запах еще не подействовал. Грузовик Мэтта въехал на стоянку. Нил только наполовину спрятался за деревом. Он попытался глубже погрузиться в толстовку. Зимой от нее не было толку. Ярко-оранжевый сиял сквозь голые ветки. Там появился Мэтт, вошедший в его поле зрения. Нил попытался изобразить явное «не беспокой меня», игнорируя то, что Эндрю всегда так хорошо справлялся. У него даже не было сил хоть раз притвориться, что все в порядке. Не тогда, когда Мэтт, вероятно, все равно увидит его насквозь. — Тебе не холодно? — спросил Мэтт. Руки в карманах. Нил покачал головой. Он взглянул на свою руку. Она не дрожала. Он посмотрел на свои ноги. Вместо штанов на нем были шорты. Возможно, одетые наизнанку. Он не мог сказать. — Ты какой-то красный. Например, твой нос и все такое. Нил пожал плечами и сделал еще одну затяжку. — Где Эндрю? Нил снова пожал плечами. — Тебе что-то нужно? — Да… ты в порядке, чувак? — спросил Мэтт. — Что тебе нужно? — спросил Нил. «В порядке» не обсуждалось с людьми, которые его знали. — Я просто хочу убедиться, что у тебя все нормально, — серьезно сказал Мэтт. — У меня, — категорично сказал Нил. — Вот, Нил, возьми это.— Мэтт предложил свое пальто. Джостен пытался спрятать тяжелые глаза под волосами, глядя на него. Взгляд Мэтта говорил, что он должен что-то сделать, поэтому Нил схватил пальто и накинул его на плечи. Затем скрестил руки на груди и пробормотал: «Спасибо». — Ага. Поднимайся наверх, когда захочешь согреться, — сказал Мэтт. — Добро пожаловать в женское общежитие. Будем играть в пьяную монополию. Нил издал какой-то звук, что-то среднее между согласием и отказом. Казалось, этого достаточно, чтобы удовлетворить Мэтта. Он помахал рукой, уходя без пальто. Нил остался на месте. Он остался и закурил. Дыша, на этот раз зная, что вдохи, которые он мог сделать, были необходимы для сохранения его жизни. Он даже не мог позволить себе не дышать. Не мог позволить себе гипервентиляцию. Может быть, если бы он хорошенько попросил, то смог бы выдавить воздух из своих драгоценных легких… Боже, что, черт возьми, с ним не так? Как можно было так рисковать ради ничего? Нил хотел взять еще одну сигарету и обнаружил, что пачка пуста. Тема дня. Дренаж. Сухое горло. Жизнь, которую он высасывал из вещей, как дым без фильтра. Нил посмотрел на окурки, брошенные в снег, и опустился на колени, чтобы поднять их голыми руками. Когда Нил вошел внутрь, тепло еще не коснулось его. Ему было достаточно холодно, чтобы чувствовать себя хуже, чем на улице. Он выбросил сигареты в ближайший доступный мусорный бак и стряхнул пепел с рук. Оказавшись в холле, он посмотрел между дверью в спальню Монстров и спальню девочек. Он постучал. Дверь открылась, проливая яркий приглушенный желтый цвет и мягкий коллаж несогласных звуков. — Привет, Нил, — сказала Дэн. — Заходи. Нил пробрался внутрь, осторожно обходя шумных старшеклассников, рассевшихся на полу. Он сел на подлокотник дивана, упершись коленями в подушку. Если ему повезет, их пьянящее тепло донесется до него, и он сможет насладиться им, как хлеб в духовке. Рене спросила его, будет ли он играть. Нил покачал головой и занял свое место. Пока они играли, все становились все пьянее (кроме Рене, которая все равно попала в атмосферу пьяной нелепости), а слова становились все неряшливее. В конце концов кто-то выключил свет, чтобы они могли сыграть в короткую игру в статуи после того, как игра «четыре на один» (Рене, Дэн, Эллисон и Мэтт против Ники) камень-ножницы-бумага оказалась почти невозможной. Нил моргал каждый раз, когда свет снова включался, и открывал глаза, когда он выключался. Когда свет снова погас, он пробрался в ванную. Это было столкновение косметики и средств по уходу за кожей Рене и Эллисон, некоторые из них, вероятно, принадлежали Дэн, но Нил не мог сказать, какие. Вся ванная смутно пахла шампунем, который Эндрю использовал для Джостена, когда у него обгорели руки, и они делили душ. Апельсиновые, травяные эссенции или что-то фруктовое. Он посмотрел на свои все еще покрытые пеплом руки и попытался смыть остатки мокрых окурков. Ничего не смывается из складок его кожи. Он не мог смыть шрамы с рук. Он не мог смыть жестокость, хотя мог размазать ее по другим. На Эндрю. Ударь его тоже, почему бы и нет? Ударь его, пока он внизу. Возьми все, что он когда-либо доверял вам, и сломай пополам. Нил плеснул себе в лицо холодной водой так быстро, что чуть не ударил самого себя. Когда он взял ближайшее полотенце и насухо вытер лицо, то подумал о том, что тогда сделал неправильно. Он не мог определить проблему. Одна роковая ошибка. Во всяком случае, проблемы начались, когда он родился. Он был воспитан на том, что имело наиболее вероятный шанс на выживание. Идеальный сын. Беглец. Кролик. Мученик. Любовь Нила к вещам была токсична. Он любил фрукты и протеиновые батончики, потому что благодаря им он выжил. Он любил бегать, потому что бегал еще до того, как смог приготовить полноценный обед. Как будто его личность сформировалась вокруг того, что имело наибольшие шансы на выживание. Адаптация выше индивидуальности. Любовь Нила к Эндрю проистекала из его любви к вещам, которые могли его защитить. Широкие плечи. Твердые руки. Здесь он пытался приспособиться к тому, во что его подтолкнули эти руки, не принимая во внимание, что, может быть, Эндрю никогда никого не пытался подтолкнуть к неаутентичности. Может быть, Эндрю просто хотел того же, что и Нил. Он просто хотел Нила таким, какой он есть. Как оказалось, у того факта, что Нил очень долго не был самим собой, были свои последствия. Кто-то постучал. Сердце Нила чуть не выпрыгнуло из груди. Он выключил кран и попытался сохранить свой Я в порядке вид, не глядя в зеркало. Зеркала всегда делали его личность более запутанной. Нил открыл дверь и увидел Эллисон, прислонившуюся к стене. Она погладила его по голове, проходя мимо. — У тебя капли воды в ресницах, Бэмби. — Бэмби? — спросил Нил. — Ну ты знаешь, тот кровожадный веселый олененок, который сжег целый лес», — пробормотала она, закрывая дверь. Рождественские мультфильмы были более жестокими, чем Ники убеждал Нила. Он вытер глаза и пошел обратно через беспорядок в главной комнате. Мэтт спал на Дэн, и они валялись на полу среди тонн опрокинутых одеял и подушек, показывая друг другу видео на своих телефонах. Нил на цыпочках перебрался через них и свернулся в углу дивана. Он свернул пальто Мэтта так, чтобы молния оказалась внутри, и накинул капюшон на оставшиеся открытые металлические детали. — Эй, Нил, ты здесь спишь? — устало спросил Дэн. Нил пожал плечами. — Ты в порядке, малыш? — спросил Мэтт. Нил бросил ему пальто. — Ладно, ладно, — сказал Мэтт. — Спи где хочешь. Делай что угодно. Никаких вопросов не было задано. Ники поднял голову и покосился на Нила. — Подожди, почему ты здесь? — Кевин был сильно пьян, — сказал Нил. — Эндрю сейчас с ним разбирается. Взгляд Мэтта сменился улыбкой на достаточно долгое время, чтобы Нил понял, что его не обманешь. Он не спал. Пять часов. Триста минут размышлений. Тридцать минут были бы столь же продуктивными. Три минуты были бы столь же продуктивными, учитывая, что одни и те же мысли циклично проносились в его голове. Что с тобой не так ? Далее следует, что жалость к себе ничем не помогает, за которым следует признание, что упоминание о жалости к себе ничем не помогает. Затем, несмотря на разочарование, вызванное попытками контролировать свои зациклившиеся мысли, он задавался вопросом: это он изначально думал, что жалость к себе бесполезна, или это ему сказала Мэри? Он не мог вспомнить. В конце концов, он был наполовину собран из нее. Боже, что с ним не так? Нил просто продолжал думать и думать об этом. Он продолжал думать об Эндрю в темноте комнаты, представляя себя на месте Эндрю в эти несколько мгновений и услышал, как он шепчет что-то хуже, чем слово «стоп». Он представил себе, как наблюдает и пытается сделать правильное действие в панике. Накинуть на него одеяло? Нет, нет, он неправильно дышит. Сними. Подождите, он — о, черт. Ебать. Ебать. К подсчету, медленным советам, данным как-то спокойно. Дыши, дыши, дыши — не заставляй меня говорить это. Не заставляй меня говорить п—\ И тут Нил остановил себя, потому что не мог больше обесценивать Эндрю, воображая его предполагаемые мысли. Было еще темно, когда Джостен встал. Моргнул, глядя на часы напротив него на старом DVD-плеере. Именно тогда он прочитал, 4:23 утра. Нил на цыпочках обогнул Лисов, запутавшихся на полу, и направился к двери, ведущей обратно в коридор. Его рука зависла над ручкой, когда он подумал, что Эндрю мог быть там, в центре коридора, почти в 4:30 утра. Он был параноиком чего-то — кого-то, кто должен был быть в безопасности. Нил открыл дверь. Там никого не было. Конечно, Эндрю не встанет так рано. Он застыл перед дверью, ведущей в спальню, и снова стал ждать. Нил не был уверен, как долго он простоял в там. Его ноги устали. Его глаза устали. Его разум устал. Это было еще более жалко, чем бессонные прошедшие дни, когда он и Мэри попеременно вели машину, один держал руль, а другой смотрел поверх их спин. На этот раз его сердце устало. Как только он открыл дверь и вошел, ему показалось, что он только что вторгся в чужую собственность. Нил по умолчанию тихо выдохнул. Он сбросил туфли и прошел через холл, ведущий к кроватям. Эндрю спал чутко. Он всегда знал, когда Нил рано вставал, чтобы отправиться на пробежку. Либо так, либо он симулировал знания с достаточной уверенностью, чтобы дойти до того, что Нил подтвердил эти подозрения. Медленно Нил распахнул дверь в свою с Эндрю комнату. На верхней двухъярусной кровати, где спал Эндрю, не было комка. Комната выглядела так, будто к ней не прикасались полдня. Одеяла были разбросаны по нижней койке; сырой и открытый. Так же, как они были до ухода Нила. Только взглянув на одежду на земле, он вспомнил, что все еще был в толстовке Эндрю. В одной его ладони была пустая пачка сигарет, а в другой — зажигалка, в которой заканчивалась жидкость. Он схватил свою сумку, перебросил ее через плечо и встал. У него чесалась спина. За ним никого не было. Он все равно закрыл дверь, сильно потянув ее, чтобы убедиться, что она встала на место. Нил поспешил из комнаты, все время недоумевая, что он делает. Он бежал мелкими шажками. Это был Нил в половину его роста, крадущийся из задней части здания со своей матерью, в то время как кто-то тяжелыми шагами искал их. Уворачивается, ныряет, прячется в норах, как зверь в снегу. Лисы тоже спрятались. Он вернулся тем же путем, что и пришел, с натренированной быстротой надел туфли на ноги и открыл дверь. Бело-русые. Медово-русые. Оранжево-желтые блики на черных и залитых солнцем крапинках виноградной лозы. Словно змеи, ветвящиеся лозы обвивали внутреннюю часть горла Нила, вытягивая его легкие, словно цветущие лепестки витиса в его альвеолах. Тело Нила обмоталось, как ткань. Эндрю остановился. На неловкий момент колебания он, казалось, прекрасно осознавал, какой эффект производит на Нила. Это был такой момент, когда ты осознаешь тишину, как будто чувствуешь, как многие вещи остаются недосказанными. Эндрю ее нарушил. Когда он это сделал, его слова были второй по громкости вещью, которую Нил слышал за последние дни. — Ты боишься меня? Эндрю почти прошептал. — Нет, — сказал Нил. — Ты вздрогнул. — Я не вздрогнул, я был удивлен. — Ты не двигаешься. — Ты мешаешь. Ошибка, глаза Эндрю стали немного пустее. — Я пойду. — Сухожилия на его руке напряглись. Нил чувствовал кипящую под поверхностью ярость, как бы хорошо Эндрю ни скрывал ее. —Нет. Ты живешь здесь. — Я сплю здесь, в отличие от тебя. — Где ты спал? — спросил Нил. Молчание Эндрю легко говорило о том, что я этого не делал. — Ты был на крыше пять часов, — удивленно сказал Нил. Эндрю поднял одну бровь. «Пять часов.» — Я не знаю. Я не знаю, что ты делал. Мне жаль. Я устал. Глаза Эндрю погасли лишь на долю люмена, а душа Нила немного померкла от их света. Нил неуверенно поставил свою сумку. — Что ты делаешь, — сказал Эндрю. — Я не хочу этого делать, — сказал Нил, заставляя ноги оставаться на месте. — Мне надо поговорить с тобой. Эндрю я… — он выдавил слово на букву «п». — Ты на пять часов опоздал к разговору, — сказал Эндрю. — Ты мог бы что-нибудь сказать, Нил. Как долго ты думал, что не хочешь проходить через это? Как долго ты просто говорил то, что, как ты думал, я хотел, чтобы ты сказал? Это началось до тех сообщений? Нил? Были ли другие моменты, когда ты не хотел заниматься сексом?.. — Нет, — резко сказал Нил. Сила собственных слов оттолкнула его. — Точно нет. Ни одного гребаного раза. Только тогда. Только тогда, хорошо? — Почему? — спросил Эндрю, затаив дыхание. Нил подумал о том, что Эндрю, вероятно, сидел на крыше, пытаясь в одиночку успокоить свои мысли, ровно столько же, сколько Нил делал то же самое в комнате, сопровождаемой сновидениями. — Не знаю, — сказал Нил напряженным голосом, глаза жгло. — Я не знаю, что со мной. — С тобой много чего не так, но никогда не будет ошибкой сказать мне остановиться, как только это понадобится. — Эндрю прошел дальше по коридору, а Нил сделал еще несколько шагов назад. Эндрю остановился. — Было бы так, — сказал Нил. — Так было. Эндрю отпрянул. Было почти такое ощущение, что они физически сражались. «Что?» — Но если бы я только что поднял себе настроение по этому поводу, это не было бы проблемой. Я привел вас к этому секстингом, я знаю, что могу передумать, но я инициатор. Имею в виду, я был на борту, или думал, что был. Ты что-то заслужил. — Секс — это не гребаный товар, — сказал Эндрю. Нил отступил в основную часть общежития. Столько ярости просочилось из слов Эндрю. Кусочек Нила ушел куда-то еще. Задняя часть его ноги коснулась кресла-мешка Эндрю, и Джостен обошел его, не сводя глаз с краев, где он, казалось, стал частью пола. Оранжевый и желтовато-коричневый. — Нил, — сказал Эндрю. Блять, он был в ярости. Когда Нил думал о том, чтобы вытянуть из Эндрю эмоции, он имел в виду не отрицательные. Он не имел в виду гнев, вину и ярость, потому что именно они заставили Эндрю подавить все остальное в первую очередь. — Не говори мне, что ты на меня не злишься, — сказал Нил. — Я злюсь, что ты не сказал «нет» раньше. Я доверял тебе, а ты нет. Я не понимаю, почему ты этого не сделал. Я слышал тебя, я слышал, как ты говорил, что тебе больно. — Я сказал: «Сделай мне больно». Им удалось обойти друг друга и оказаться у окна. Нил потянулся сквозь тишину и попытался открыть замок. — Объясни, — сказал Эндрю безразлично, на грани отчаяния. Нил невесело фыркнул. — Я слишком громко подумал. — Зачем мне причинять тебе боль? — Ты бы не стал. — Ты хотел, чтобы я это сделал? — Нет. Эндрю оттолкнул руки Нила и распахнул окно. Джостен пошел подышать свежим ночным воздухом, и Эндрю поднял глаза на один уровень с Нилом. — Ты продолжаешь говорить мне то, что не имел в виду это. Скажи мне, что произошло. Мне нужно объяснение. Не для того, чтобы ты сказал «нет». Просто, почему так долго? Нил знал значение этого тона. Он знал, что нельзя обижаться, когда Эндрю замедляет речь, потому что он никогда не делал этого, чтобы покровительствовать Нилу. Он делал это, когда ему было трудно говорить физически. Когда слова вырвались из его рта, как камни на тротуаре, которые вот-вот рухнут. Он был зол. Вцепился в край оконной рамы, как будто держал кого-то и свисал с уступа. В отличие от Нила, Эндрю не трясся от холодного окна. Может быть, он был невосприимчив после того, как провел всю ночь на холоде. Нил теребил рукава своей рубашки. — Я просто подумал, что ты хочешь сделать то, о чем мы переписывались. Эндрю сел в кресло со звуком, похожим на падающий песок. Его золотые волосы закрывали лицо, которое он обхватил руками. Нил обернулся, холод окна дул ему в спину. Он думал о том, чтобы что-то сказать. Нил хотел, чтобы Эндрю был уверен, что, несмотря на всю его ложь, он искренен. Сказал то, что имел в виду. Он знал, чего хотел. Хотел, чтобы Эндрю был хотя бы доволен. Он хотел, чтобы тяжесть его сожаления была известна. В конце концов, Нил не знал, что сказать, чтобы исправить это. В такой темноте в комнате было трудно что-то разглядеть. Единственным источником света были звезды над головой Нила. — Я этого не хотел, — сказал Эндрю, поднимая голову. Нил одними губами произнес свое имя. — Я ничего этого не хотел, — снова сказал Эндрю. Воздух за спиной Нила достаточно холоден, чтобы превратить пот на его спине во что-то леденящее. Он не холодный. Одно чувство взяло верх. Он слышал это так, как вы чувствуете боль от видимого изображения. Пахло кровью, слюной и зубами. Эндрю не был размыт. Эндрю трясло. Этот факт пронзил Нила сквозь кожу. Как будто кто-то схватил нервную систему Джостена кулаком и потянул ее. Это ужалило. Нил сделал те же предположения об Эндрю, что и все остальные. У него была сильная спина и толстая кожа, Миньярд, должно быть, хотел заняться любовью с чем-то, что он мог бы держать твердыми руками, так же, как он держал ракетку или руль «Мазерати». Он, должно быть, хотел быть грубым с вещами, потому что, что еще можно было предположить о людях с мало выраженными эмоциями и достаточным количеством мускулов, чтобы кого-то удерживать? Эндрю был самым сильным человеком, которого знал Нил. На него было так легко опереться. Так легко забыть, что они оба были хрупкими. Им больше не нужна была грубость. Это просто навредило бы им. — Эндрю, — сказал Нил так тихо, как никогда не говорил ни слова. Он не столько говорил это, сколько дорожил этим , забота исходила прямо из его желания протянуть руку перед собой. — Мне жаль. Я больше никогда не попрошу тебя сделать что-то подобное. Эндрю продолжал смотреть на свои руки, как будто думал о вреде, который они могут причинить. Нилу. Если бы Нил не был так занят мыслями о своей никчемности, он бы заметил это раньше; Как же Эндрю боялся навредить людям той болью, с которой он был знаком больше всего. Это был механизм самозащиты, чтобы никогда не признавать, что вы хотели избежать боли, потому что это признавало, что вам больно. Эта самозащита сработала, чтобы осудить их, когда они должны были признаться друг другу в том, что заслуживают лучшего. Эндрю невероятным образом услышал тихий стук, когда другой слез и сел на ковер перед ним. Подняв голову, Нил отвернулся, потому что знал, что Эндрю возненавидит себя, если увидит это. — Я не хотел причинить тебе боль, — сказал Нил, и у него перехватило горло. Он посмотрел в окно, как будто десятиградусная погода скрывала его плачущие глаза. — Ты не сделал мне больно, — сказал Нил, немного задыхаясь. — Ты не мог… ты не мог. Клянусь Богом. — Он безуспешно поднял руки, чтобы попытаться стереть шквал слез. Наверное, это было эмоциональное истощение. Он не плакал много лет. Он этого не понимал. Холодные слезы на его ладони казались более яркими, чем грусть, которая, как он был уверен, должна сопровождать плач. Он услышал мягкий шелест мешка, когда Эндрю встал. Тепло рядом с ним, почти достаточно близко, чтобы прикоснуться. Блондин протянул руку к лицу Нила, не совсем касаясь, и Джостен проследил за изгибом его руки, когда посмотрел прямо в глаза Эндрю. Он не смел отвести взгляд, даже с открытыми и сочащимися опухшими красными глазами он не мог заставить себя отвернуться. Выражение лица Эндрю было расчетливо пустым. — Мы не обязаны делать это таким образом, — сказал Нил. — Если ты не хочешь. Нам не нужно притворяться, что нам нравится, когда это грубо, потому что это кажется менее значимым. Мы не должны. Я не знаю, почему мы продолжаем — мы продолжаем торопиться. Я не хочу спешить с тобой. Я хочу думать о тебе… Нил снова подавился чем-то в горле, совершенно непроизвольно. Он ненавидел плакать. Это заставляло его чувствовать себя таким беспомощным. — Почему ты не можешь просто… — Он утонул в новой волне слез. Они всегда действовали под прикрытием ненависти, не в силах признать настоящую… фактическую— фактическую— Ебать. Как Нил неверно истолковал человека, которого так сильно любил? Он едва мог даже подумать о чертовом слове на букву «Л». Неудивительно, что это было трудно признать. — Нил, — сказал Эндрю хриплым голосом, мягким, как дым. Нил сломался. —Ты можешь просто обнять меня? Эндрю поднес другую руку к плечу Нила. «Да или нет?» — Да, — сказал Нил. — Да, я серьезно. Обними меня. Да. Я клянусь. Эндрю крепко схватил Нила и притянул его к себе, обняв руками за плечи. Джостен почувствовал, как большой палец Эндрю вытер его щеку, а затем уткнулся головой в плечо Миньярда, частично вытерев лицо о его пальто. Был легкий толчок, когда Эндрю сделал несколько шагов назад к мешку с фасолью, а затем они оба рухнули на него. Он устал и расстроился из-за себя и плача. Рука Эндрю обхватила волосы Нила, и он прижался к нему, как кусочек пазла. Они оба едва помещались на мешке с фасолью. — Прости, — сказал Нил. Эндрю притянул его к себе и поцеловал в лоб. — Скажи мне прямо сейчас, чего ты хочешь и чего не хотел бы во время секса. И лучше бы тебе сделать это с подробностями. Максимально точно. Я буду помнить все. У нас есть больше, чем вся ночь. — Как на счет честного обмена? — спросил Нил. — Ты должен рассказать мне о своих ограничениях и предпочтениях. — Да, — сказал Эндрю. — Какое место для завтрака открыто 24 часа? Мы можем заказать вафли, — сказал Нил. Эндрю замер. — Нил, — пробормотал Эндрю в рыжие волосы. — Хм? — Вафли, которые ты принес, все еще на комоде. — О. Ты издеваешься. — Вот как мы попали в эту коммуникационную неразбериху. — Засранец. — Нил уткнулся головой в плечо Эндрю. Он хорошо пах. Как дым, мягкий бурбон и Мазерати. Джостен глубоко вдохнул. Наконец он почувствовал, что может дышать. — От тебя пахнет сигаретами, — сказал Эндрю. — Я выкурил несколько твоих. — Да, я заметил, что ты украл их и мою любимую зажигалку. Я не возражаю, когда ты носишь мою одежду. Нил был ошеломлен честностью последнего дополнения, прежде чем понял, что Эндрю делает то, о чем они договорились; Он говорил о том, что ему нравилось. Теплое чувство охватило его. — Мне нравится, как ты пахнешь, — сказал Нил. — Хотя мне не нравится, когда я тебя не вижу. — Мне это тоже не понравилось. В следующий раз мы включим свет. Расскажи мне, что еще пошло не так. — Быть связанным, — сказал Нил. — Я не мог пошевелиться. Это заставило меня действительно сходить с ума. Мне понравилась концепция, но когда она была реализована?... — Мы не пытаемся повторить это в течение длительного времени. — Хорошо. — Я наложил на тебя руки, когда ты этого не хотел. — В следующий раз я могу взять тебя за руки? Положить их туда, куда захочу? Мне нравится сюрприз, но иногда он менее желанный. Я действительно не знаю, как это объяснить. — Ты должен уметь распознавать это, Нил. — Я знаю. Я научусь. Скажи мне, как ты это делаешь. Напряжение в груди Эндрю таяло слово за словом. —Это начинается здесь, для меня. Это у меня в груди, там тесно. В других случаях это начинается в моей голове, люди, которые мертвы, пробираются в мои мысли. С чего это началось для тебя? — Дай мне минутку подумать. — Не торопись. Я закажу еду. Они проговорили всю ночь.