не торчать

кровь алая-алая, безумно алая, пугающая и словно всё поглощающая. виолетта тонет в ней, тонет и тонет годами, захлёбывается в своей боли, несчастная и такая одинокая, такая напуганная и зашуганная, что любой бы самый жестокий человек сказал: «ну… мне жаль». единственный человек, который никогда не не жалеет — она сама. по крайней мере, ей так думается. «ну а как жалеть себя-то? ебануться», — каждый раз думает, пока оставляет на своём теле новые шрамы, от которых душа прожигается не меньше. блюёт иногда от вида своего тела, которое мучает так, как только может. «тебе бы ко врачу», — совет от девушки, с которой они трахаются по пятницам и вторникам. «а тебе бы пойти нахуй», — как отрезает, перестаёт общаться с девчонкой, которая, по сути, как лучше хотела. идёт одна по жизни, смеётся громко-громко, плачет ещё громче. в общаге курит, ест доширак и мечтает из окна выйти, потому что безнадёга убивает сильнее, чем падение с огромной высоты. в детстве виолетта мечтала о путешествиях, мечтала летать, словно она птица, мечтала о счастливой семье. в юности виолетта мечтает о смерти, мечтает о конце своих страданий, но не видит его. её семья давно распалась, родители не общаются с ней, потому что она лесбиянка и… малышенко — хуёвая лесбиянка, потому что у неё нет отношений. есть короткие интрижки, которые заканчиваются посылом нахуй в большинстве случаев. — будешь курить? хриплый голос, что вырывает из невесёлых мыслей. виолетта на лавочке сидит, ночь на дворе, лето совсем скоро. вилка любит лето, потому что пахнет цветами, но не любит, потому что надо носить открытую одежду. татуировками шрамы не перекрыть, а от последних так много вопросов, что устаёт отвечать. — ага. чё как? вилка. представляется перед незнакомой блондинкой, у которой зрачки огромные, либо же в темноте карий цвет превращается в угольно-чёрный. та кивает и сигарету протягивает, причём довольно неплохую, не шмаль какую-то, рублей двести стоит. — живу типа, работаю. кира. так и знакомятся. а потом торчат вместе на квартире у медведевой, где нет детских фотографий и игрушек. на такое замечание кира отвечает сухо: «в детском доме была». больше виолетта не спрашивает. да и зачем ей знать ещё что-то? они торчат вместе, бухают тоже вместе, живут, фактически, вместе. не убийца, да и ладно. — может потрахаемся? всё проще простого. предложение, после которого виолетту раскладывают на старом диване, гладят с нажимом, а потом раздевают и пальцами входят быстро. малышенко больно, в последний раз она ебалась за наркоту год назад, но потом боль проходит. кира её шрамы выцеловывает, кусает. проходится языком и зубами там, где текла кровь, где лезвие скользило беспощадно. вилка стонет громко, наплевав на то, что их могут услышать. стонет, кричит, цепляется за сильные плечи и насаживается на грубые пальцы, течёт как не в себя, трётся, словно под эшками. — давай, вилка. кончай, кис. хриплый голос на ухо, чувство заполненности и давление на клитор. почти чёрные глаза прямо в хмельные зелёные, приказ и контроль. оргазм. виолетта прогибается в спине, ударяется носом о нос киры, кричит. её трясёт, потому что пальцы издевательски не останавливают движение. двигаются быстро, заставляют хныкать и почти плакать. малышенко никогда не было так хорошо без дури. — чё, отлизать тебе? спрашивает, когда дыхание чуть восстанавливается. — ну, если хочешь. позволение. вилка срывает с подружки одежду, ноги широко раздвигает и сразу же между ними языком щедро проходится. причмокивает, посасывает клитор, заставляет медведеву тяжело дышать, но не стонать. старается безумно, потому что в отлизах она королева. ну, не считая киры с её потрясающим змеиным языком. — бля буду, вкусная. хвалит, к влагалищу спускаясь, языком внутри двигает, пачкается в обильной смазке и наслаждается хваткой в волосах, что направляет. двумя пальцами скользит в тугой жар, клитор посасывает и прикусывает, дрожь бёдер неконтролируемую вызывает. — вилка… ну быстрее… хриплая мольба, которая, скорее всего, должна была звучать как приказ. малышенко ухмыляется и ускоряется послушно, щёки и подбородок мокрые, виолетта грязным хлюпаньем наслаждается, вбирает киру без остатка, берёт её так хорошо, как только может, а потом резко останавливается. говорит, явно издеваясь: — детка, насаживайся. пальцы вынимает и ко входу приставляет. ломает принципы в медведевой, как наркотическая ломка. кира насаживается. потная, обнажённая и с красными щеками, медведева не выглядит каменной фигурой, какой кажется в обычное время. она кажется безумно живой, красивой, горячей. самой горячей. вилка засосы на груди и на ключицах оставляет, пару минут наблюдает за тем, как подруга двигается на её пальцах, не выдерживает. самостоятельно вбиваться в податливое тело начинает, вырывает всё-таки стоны и крики, в чёрные омуты смотрит и большим пальцем на клитор давит. оргазм наблюдает красивый, как самое красивое кино. пальцы свои облизывает, а потом и покрасневшие половые губы. медведева её в плечо бьёт и косяк закуривает. вилка считает это красивым.

***

они торчат вместе, вместе смеются и трахаются после, их конечности переплетаются в неоновом свете, а жизнь словно на месте стоит. виолетта думает, что они в теплице. что они цветы, которые никак не могут выбраться, а кира сомнения эти сцеловывает, на колени опускается и языком своим до небес возносит, толчками быстрыми избавляет малышенко от морока. — может это, мутить будем? виолетта спрашивает, лёжа рядом, голая и довольная. такая же кира отвечает хрипло: — и точно сдохнем, вилка. утверждает, потому что знает, что от наркоты дохнут. у неё так бывшая сторчалась, друг и дядя. — все умрут. хочу с тобой. медведева не спорит. глупо говорить, что жить с виолеттой ей безумно захотелось, глупо утверждать, что они смогут бросить. не глупо ебаться под солями и порошком, не глупо пропускать обеды и ужины, растворяться в зависимости почти полностью. только эта зависимость от людей или от веществ?

***

— бля, кир, чёт не так. виолетта дрожит, смотрит так напуганно, как никогда. бледная, с холодным потом на лбу, она теряется. чувствует, что что-то неправильно, чувствует, что, кажется, умирает. — кир… кир, пожалуйста. в плечо медведеву, что на кровати лежит спиной к ней, толкает. но та не отвечает. малышенко дрожащими руками номер скорой набирает, потому что боится всё-таки. киру обнимает крепко, шепчет, что любит, что они бросят вместе эту шмаль и что всё будет хорошо. обещает это. обещает, потому что не знает, что кира умерла два часа назад. уже потом, спустя два года, после реабилитации и работы с психиатром, психологом и психотерапевтом, виолетта бросила. бросила все наркотики, стала жить так, как стоило бы жить раньше. — можно сесть? она в парке сидит, одетая в брючный костюм, который раньше бы никогда не надела. на работу идёт, где стабильность и хорошая зарплата, где нет никаких триггеров. — ага. рядом садится длинноволосая девушка. на ней красная кепка и футболка с человеком-пауком. малышенко улыбается, вызывая у незнакомки недовольное: — чё? отвечает, покачав головой: — ничё. тоже люблю марвел. глаза у девушки голубые, красивые. она произносит уже довольно, явно заинтересованная: — заебись. я крис, но можешь звать меня шумой. вилка протягивает ей руку: — виолетта. вилкой звать не просит, потому что так звала её кира. улыбается, свой номер оставляет, надеясь, что её медведева не будет злиться. а та и не злится. она рада, что её вилка завязала. и это не глупо совершенно… не торчать.