Святость

      — Покайся, блудница, покайся, пока не поздно! Не человек и не дракон! Поганая ящерица, что не может сражаться лицом к лицу, а потому прячется в камнях и стреляет в безоружных! Конопатая убийца! – Матушка Ида только набрала в грудь побольше воздуха, чтобы выплюнуть очередное претенциозное ругательство, но внезапно зашлась тяжёлым надсадным кашлем. Костлявые плечи гоблиницы тряслись, а на щеках выступили пунцовые пятна. Вдоволь накашлявшись, священница промокнула рот подолом и воззрилась через плетень на Эрдоль.       — Сходила бы ты нахуй, матушка Ида, авось, понравится… — девушка заправила за ухо выбившуюся прядь и продолжила, как ни в чем не бывало, чистить картошку. Кожурка выходила из-под ножа полупрозрачной лентой и тут же сворачивалась в спиральку. Рядом в глиняной миске уже купались три белоснежные голенькие картофелины без единого пятнышка.Очевидно, гладкие картофельные бока вызвали в священнице мысли совершенно не о приближающемся обеде. Гоблиница смачно харкнула, подобрала полы робы, взгромоздилась на плетень и заорала, казалось, на всю Медину:       — Грешники! Блудники! Пьяницы и убийцы! Джесумет забыл Южный Предел! Путеводная забыла! А Божья Матерь и не вспоминала! Покайтесь, пока не поздно! Спасите свои души! Воздержание от греха в миру – вот путь истины!       Эрдоль от души зевнула и взялась за очередную картофелину. Проповеди у матушки Иды, конечно, увлекательные, но суп гораздо желаннее и полезнее.              Матушка Ида была, как и Майер, легендой Медины…       Среди всех униженных, оскорблённых, сирых, убогих, скорбных духом и телом, простаков, дурачков, нестяжателей, юродивых и блаженненьких, которых в Ливант тянет ничуть не меньше, чем солдат удачи и деловых людей, особой яростью в служении Господу отличалась нэландская священница Ида Доннерветтер. Полугоблиница-полуалиманка с необыкновенно узкими для хобгоблинши плечами и грудью, всегда одетая в чёрное и не снимающая тёмные очки, она даже среди ливантийцев снискала славу блаженной. Матушка Ида помогала всем вне зависимости от расы и вероисповедания, помогала порой во вред себе. Даже драконы сторонились слегка истеричной священницы, которая так и норовила причинить добро…       Родилась будущая преподобная мать в семье нэландского военного и красавицы-вдовы с непроизносимым именем Вайсе-Розенрот Доннерветтер фон Рибниц-Дамгартен. От отца Ида унаследовала гоблинскую внешность, от матери – тонкость натуры, доходящую до экзальтации. Особенное впечатление на маленькую фрёкен фон Рибниц-Дамгартен производили воскресные богослужения, которые фру фон Рибниц-Дамгартен старалась не пропускать – белобрысая тонконосая алиманка считала себя на фоне гоблиниц небесной красавицей. А где ещё ангелу являть свою красоту, если не в церкви? Итак, в очередное воскресенье растворяющиеся в солнечном свете и клубах отборного исфаханского ладана своды Нэландского Кафедрала особенно уязвили невинную душу Иды: с маленькой гоблиницей, по её словам, разговаривал сам Джесумет – Божий Сын предлагал девочке стать священницей и нести Слово Божие в самые забытые Богом уголки Третьего Мира. К 16 годам Ида стала во всех смыслах серой личностью – серые волосы, серые глаза и серые щёки: открывшийся туберкулёз сделал девушку негодной к службе, — и нездоровое устремление обличать «пороки» здоровых сверстников. Из всех лицемеров, зануд и ленивых хитрованов богословского факультета Юнивёрсума Ида отличалась искренностью своих убеждений. В 21 год это была уже готовая священница. У неё был только один недостаток: Ида, выросшая в Нэланде, ничего не знала о том, что происходит между мужчиной и женщиной…       Пост, молитвы, служение людям словом и делом составляли самую соль жизни матушки Иды. Фронтир, этот десятый круг ада на земле, был личным полем брани между добром и злом для преподобной матери. Нет, матушка Ида не алкала славы архистратига Микаэля или Теодора Стратилата, она всего лишь хотела, чтобы гоблины, драконы и люди Южного Предела искренне уверовали. Вера в Бога рождается в благих деяниях людей — матушка Ида была образцом благого дела. От рассвета до заката преподобная мать шлялась по Медине, стирая ноги до ссадин, и помогала всем, даже если помощь не требовалась.       Едва занимался день и муэдзин кричал азан с минарета, матушка Ида уже была тут как тут. Придерживая полы робы от порывов утреннего ветра, преподобная мать задирала голову и во всю глотку начинала мессионерскую деятельность.       — Фештакчи-эфенди, а Фештакчи-эфенди, не тому богу молишься! Пророка Магомета нет, есть Джесумет, а он Сын Божий!       Идущие к молитве ливантийцы начинали нехорошо поглядывать на матушку Иду. Останавливало только то, что женщина гоблиница.       Фештакчи-эфенди краснел от бровей до куфии, еле слышно шептал себе под нос «Ифлис!» и переливчатым малиновым баритоном возвещал на всю Медину:       — Нет бога кроме Аллаха и Магомет Пророк его!       Матушка Ида, которой уже было слегка нехорошо от недоброжелательных взглядов дородных мединских мужей, решала продолжить богословский диспут следующим утром и шла пить кофе в чайхану на базаре. Чтобы пить кофе было не настолько вкусно, а следовательно, не настолько грешно, гоблиница просила подавать ей несладкие опивки. Хозяин чайханы пожимал плечами, смазывал глазами серо-коричневую острую скулу, грязную шею, впалую грудь с трёхфунтовым серебряным крестом, красные со слезающей кожей щиколотки, бесцветные от пыли и старости матерчатые туфли и на всякий случай сажал матушку Иду у входа, на самый сквозняк. На такое гостеприимство преподобная мать крепко обижалась.       После завтрака матушка Ида отправлялась проповедовать мединским нищим. Даже слабый кофе бодрил необыкновенно, и преподобная мать в самом деле начинала чувствовать себя архистратигом Микаэлем, за плечами которого всё небесное воинство. Оглядев полуголую, в чирьях и струпьях паству, матушка Ида подбоченивалась:       — Лентяи и дармоеды не наследуют Царствия Небесного!       Паства поскрёбывала немытые бороды и устраивалась поудобнее. Кто-то набивал глиняную трубочку весели-травой.       Матушка Ида, словно прима Остерайх-опера, выдерживала паузу.       — Сказано в Писании: нищие унаследуют Царствие Небесное. Нищие! А вы какие же нищие! Вы лентяи бессовестные и дармоеды. Вам вся Медина подаёт, а вы потом от пуза нажрётесь, напьётесь и всю милостыню в банчок спускаете. А в карты и в кости играть грех!       — А в нарды? — пыхал трубочкой самый словоохотливый.       — В нарды? — матушка Ида вспоминала правила игры. — В нарды, наверное, не очень сильно грех…       Преподобная мать морщила лоб — самостоятельный мыслительный процесс давался матушке Иде с большим трудом. От натуги священница принялась грызть когти — о сложности игр в Евангелиях не было сказано ни слова. Нищие выжидали. Тем временем зажиточные ливантийцы походя одаривали нуждающихся мелочью и неодобрительно смотрели на покрасневшую от ментальных выкладок гоблиницу.       — В дурака и в кости играть большой грех! — наконец-то сообразила матушка Ида и снова сделалась своего обычного цвета. — А в покер, в очко, в шахматы и в нарды — не очень большой! Там думать надо. А думать — это труд. А Бог трудников любит!       От наконец-то разрешённой многотрудной дилеммы матушка Ида расплылась в улыбке самого физиологического облегчения, и тут прямо на плечо священницы капнула ворона. Гоблиница отёрла птичью пометку и воззрилась на серебряные ливантийские небеса.       — Знак Божий!       День обещал быть хорошим.              Многотрудна и полна лишений была жизнь матушки Иды, оттого-то и не любила преподобная всегда сытых и весёлых нэландских военных, а в особенности доктора Майера.       Медноликого во враги Ида назначила себе сама. В воображении чахоточной, постоянно недоедающей священницы лоснящийся от сытости, уверенный в себе и дышащий сексуальностью хирург представлялся почти Антихристом. Майер к матушке Иде относился с подчёркнутой обходительностью — как к своей будущей больной.       И однажды матушка Ида в самом деле пришла к доктору как пациентка.       Главный врач госпиталя № 1 города Медины как раз заканчивал кушать кофе. Генерал-полковник рассеянно оглядывал то привезённый из Нэланда серебряный кофейник, то любимую кофейную пару лиможского фарфора — тончайшее с резными краями и позолотой блюдечко и чашечка, расписанная фиалками, серединка цветка золочёная, — то собственные когти со свежим маникюром. Спину приятно ломило — процедуры красоты неизменно заканчивались процедурами Эроса, маленькая цирюлька в самом деле оказалась толковой ученицей. Гоблин отставил чашку и потянулся. Пожалуй, «ондулясьон» можно проводить каждую неделю… Томные грёзы были прерваны робким стуком в дверь.       — Войдите.       На пороге, не смея поднять глаз, жалась матушка Ида. Уши поникли, плечи ссутулились ещё больше, костлявые в цыпках пальцы с грязными когтями комкали застиранный платок. Весь вид священницы, казалось, молил о пощаде.       — Доктор Майер, можно?       Не подымая глаз на Медноликого Хирурга, матушка Ида сделала несколько робких шажков, исподлобья оглядела кабинет главного врача и, не найдя ни статуэток, ни икон, дрожащей рукой перекрестилась на литографию с изображением Короля Гоблинов в парадной форме.       Прекрасно помнящий об анафеме и «пидорасах», доктор Майер тем не менее сделался весь внимание.       — Что случилось, матушка Ида?       — Да вот…       Священница замялась и принялась обивать с туфель песок прямо на ковёр. И тут доктор Майер заметил, что прямо под крестом роба священницы выпирает совершенно определённым образом. Матушка Ида вполприседа опустилась в кресло.       — Я, доктор, кажется, скоро умру и пришла попросить у Вас прощения за всё, за все слова, за все деяния…       Уши гоблиницы вздрогнули.       — Грешна перед Вами. Хулила, поносила, обличала… И не думала, что скоро сама предстану пред Престолом Господним. А вот надо же…       Матушка Ида сдержанно всхлипнула и попыталась высморкаться потише.       — Глист во мне завёлся страшный, не глист даже, а целый змей, шилишпёр проклятый. Сперва тошнило очень, пока глист маленький был, а потом как начала я жрать! Простите, доктор, чревоугодничать… Всё время есть мне хочется, раньше-то ведь утром выпью кофе с ржаным сухариком — и сыта весь день, а теперь постоянно есть хочу. Ем-ем, а всё насытиться не могу, а глист всю мою еду ест и растё-о-о-о-о-о-от…       Священница залилась слезами.       — Надо бы осмотреть.       Безо всякого жеманства матушка Ида сняла робу — и доктор увидел то, что ожидал, — нагло, бесстыже, совершенно беременный живот. На лице Медного ни дрогнул ни один мускул. Сохраняя полнейшую невозмутимость, доктор Майер смерил преподобную усталым врачебным взглядом.       — Болезнь твоя, матушка Ида, безусловно, тяжёлая, но не смертельная. Через полгода сама пройдёт. А пока спи от души, ешь от пуза и о грешниках не тревожься — они о себе сами позаботятся, а тебе о себе думать надо — беременность дело такое.       Священница встряхнула ушами, лицо её стало ещё уже, а глаза — ещё больше, женщина непонимающе хватала ртом воздух. Доктор Майер не спеша оказал первую помощь — влил в пациентку три стакана апельсинового сока.       — Какая-такая беременность?! Быть такого не может! Беременность же от чего-то получается! Это только Божья Мать непорочно… Так, выходит, я тоже… непорочно… я, что же, Господу нашему теперь третьего ребёнка рожу?!       — Не Господу, а себе, и не ребёнка, а очень даже хорошенького гоблинёночка.       — А аборт никак не сделать?! — вдруг проявила матушка Ида изумительную для священницы осведомлённость в мирских делах.       Но Майер оставался абсолютно серьёзен:       — Нет, матушка Ида, и не проси. Я просто так не убиваю. В тебе уже целый маленький гоблин, у которого бьётся сердце. Раньше надо было приходить. Месяца на три...       Нечаянная мать снова залилась слезами.       — Куда я теперь пойду, я же священница... а это грех!       — Грех, матушка, пока ноги вверх. А как опустил — Господь и простил. Не согрешишь — не покаешься, не покаешься — не попадёшь в рай, тебе ли не знать. Как вообще так вышло, что ты теперь с приплодом?       — Не знаю, доктор. Никогда я никакими гадостями не занималась! Вот правда, что… С полгода, что ли назад, приходила я к Вам в госпиталь болящих исповедовать. И один солдат, совсем нехороший был, умирать собирался, говорит мне: матушка Ида, ты добрая такая, святая почти, отпусти мне грехи. Я ему: говори, брат, в чём твои грехи… А он мне: мои грехи таковы, что сказать словами я не могу, ты, матушка Ида, при жизни святая, давай мои грехи в тебя выльются, тебе ничего не будет, а мне будет облегчение. Никогда я про такую исповедь не слышала, но решила помочь — грешно умирающему отказывать. Вылились его грехи в меня — а ведь и правда, лицом просиял, душой очистился. Едва я с него слезла — а он уже Богу душу и отдал.       Вся фигура доктора Майера изображала невозмутимость каменного истукана. Написав на плотном листе врачебные рекомендации, Медноликий Хирург выпроводил пациентку и, едва за матушкой Идой закрылась дверь, зашёлся приступом болезненного беззвучного хохота.              После визита к доктору Майеру матушку Иду словно подменили.       Первым делом преподобная мать пошла в баню. Там, увидев совершенно голых гоблинов, священница даже не сделала никому реприманда по поводу наготы и необходимости прикрывать срам в общественном месте. Купающиеся сперва позыркали на брюхатую матушку, пожали плечами, потрясли ушами да и помогли преподобной управиться с гигиеническими процедурами — негоже беременной самой таскать тяжёлые шайки. После купания, парной и двух чайников мятного чаю матушка Ида оказалась вполне симпатичной бабёнкой с густым румянцем и тяжёлой пепельной косой.       Тем временем чудесные метаморфозы продолжались — вместо бесцветной от старости робы и туфель преподобная мать облачилась в шёлковую сиреневую абайю и южные сапожки из тонкой кожи. Алиманские технические гоглы сменились гражданскими чёрными очками в тонкой стальной оправе.       Когда на обед матушка Ида вместо заветрившейся горбушки съела трёх томлёных цыплят с большой чашкой сливок и кувшином миндального шербета на сладкое, вся Медина была готова продать душу за то, чтоб хоть одним глазком взглянуть на выписанный доктором Майером рецепт.       Не закончились волшебные перемены и на следующий день. Спала преподобная мать до 9 утра, и впервые за 10 лет покой Фештакчи-эфенди не был нарушен. Без всяких огорчений по поводу пропуска ежеутренней проповеди для неверных матушка Ида умылась, почистила зубы, свернула густую косу под сандаловую шпильку и принялась варить целый котелок каши. В овсянку щедрой рукой сыпались орехи и изюм. Покончив с завтраком, преподобная мать взялась за уборку в палатке и принялась перебивать матрас. Идущий с утреннего намаза Фештакчи-эфенди только крякнул от удивления и неожиданно для себя произнёс: «Бог в помощь, матушка Ида!» Избивающая матрас пальмовой палкой матушка Ида не услышала. Когда матрас был избавлен от пыли и клопов, священница вместо молитвенного правила отправилась в текстильную лавку. Оттуда преподобная вынесла штуку миткаля. Проходя мимо нищих, священница наградила их не поучениями, а медью. «Храни тебя Аллах!» — донеслось вслед. После обеда матушка без угрызений совести легла спать и проспала до самого заката. Солдаты Нэланда, ливантийцы и драконы восхваляли бога и врачебные таланты мединского главврача.       Вместе с матушкой Идой переменились и её проповеди.       Беспрестанно хватаясь то за живот, то за поясницу, преподобная мать забиралась с лесенки из бочонков на башню Гинзбург, подкладывала под зад набитую опилками думочку и принималась на все лады хвалить мироустройство.       — Бог пересотворил мир за семь дней и увидел, что он так же прекрасен, каков был допрежь! — матушка Ида закатывала глаза под самые небеса и улыбалась во все зубы. — Решил Бог заселить новый мир, создал гоблина — и увидел, что это хорошо! Не сразу увидел, потом, но хорошо же! Тогда создал Бог дракона — и снова увидел, что это хорошо! Возрадовался Бог своим творениям — создал тролля — и увидел, что вышло ещё лучше! И так Богу понравились все его новые творения, что создал Он человека, каким он был в Сотворение мира. И так вышло всё хорошо и правильно, что лучше и желать нельзя!       Священница поглаживала себя по животу и принималась чистить апельсин.       По мере того как рос живот, росла и любовь матушки Иды ко всему сущему. Из костлявой, с серым румянцем вечно всем недовольной брюзги преподобная мать превратилась в мать самую обычную. Проникнутые любовью к жизни во всех её ипостасях проповеди священницы начали отдавать ересью.       — Любитесь и размножайтесь! — раздавалось с Гинзбург слегка визгливое сопрано. — Раз Бог создал своих детей познающими плотскую любовь, значит, так и надо! Хорошо и правильно! Раз Бог создал плоть и её влечения, значит, Он знал что делает! Велик и мудр замысел Божий! А кто презирает свою плоть и изнуряет её, тот пошёл против Бога, грешник и богохульник!       Собираясь с мыслями, матушка Ида отхлебнула из фляжки компота из айвы и застыла на месте — перед Гинзбург, у самых её траков стояла панцербаронесса коммандер Фландрия Аламейнсдоттер и четверо её сыновей.       Про панцербарона коммандера Аламейна, его танковую дивизию, его дневные и ночные страсти был наслышан весь Ливант, но слава о его приёмной дочери Фландрии разнеслась на весь Южный Предел. «Тому, кто хоть раз испортит мне настроение, я его испорчу на всю жизнь» было девизом панцербаронессы. Полутораметровая чернокожая дракониха, подавляя драконьи бунты, расправлялась с изгнавшими её соплеменниками без всякой пощады. Чёрные танки с белым драконьим черепом на башне оставляли на месте оазисов чёрный песок. Алым стягом панцербаронессы пугали непослушных детей и нечестных должников.       Люди и гоблины, кто поумнее, старались лишний раз не попадаться коммандеру Фландрии на глаза, а вот матушка Ида во времена оны не избежала расправы. Священница назвала панцербаронессу шляхой, блудищей и — даже! — ваххабиткой, а её детей — недоверченными вылупками. Последнего поношения дракониха не стерпела, в мгновение ока скрутила гоблиницу, впаяла её руки и ноги в песок, задрала подол робы и от души прошлась ремнём с коваными бляшками прямо по преосвященному заду. Во время экзекуции матушка Ида не проронила ни слова, а потом ещё месяц не обличала пороки ни военных, ни гражданских.       …Пятифутовая дракониха смотрела на двухметровую сидящую на танке гоблиницу сверху вниз. Матушка Ида оглядела утыканную красными петушиными перьями панцербаронессу и сдержанно икнула. На груди как пектораль лежала знаменитая маска из драконьей фации. Тактические штаны коммандера Фландрии были алого шёлка. Чуть поодаль сгрудились Марк, Центурион, Чифтен и Леопард — гоблинята, явно дети одного отца, по цвету напоминали рубероид и пялились на священницу одинаковыми рубиновыми глазами. Тут матушка Ида заметила в руках панцербаронессы закутанное в платок яйцо и отмерла:       — Дай Бог здоровья твоему пятому сыну, коммандер Фландрия!       Дракониха брезгливо сморщилась, но ответила:       — Это будет девочка…       Матушка Ида, мгновенно заинтересовавшаяся процессом деторождения у драконов, принялась слезать с Гинзбург.       — А можно посмотреть?       Панцербаронесса поджала губы и приоткрыла кончик платка. Семейный обряд закапывания яйца был безнадёжно испорчен.       — Как же всё причудно устроено в мире! — тем временем восторженно лепетала преподобная мать. — Только Богу ведом пол младенца, а драконы загодя знают, кто у них вылупится! Вот же удивительно! Как велик Бог в своих творениях!       Под восторженное кудахтанье матушки Иды коммандер Фландрия тем временем залезла под Гинзбург и молча закопала яйцо.       — Дети приходят в мир чистыми и непорочными! — продолжала умиляться священница, схватившись за поясницу. — Дети учат своих родителей доброте, любви и прощению! Дети — ангелы Божьи на земле!..       Тут матушка Ида захлебнулась восторгами — на всю Медину разнёсся вокализ коммандера Фландрии. Глухое, будто из цистерны «А-а-а-а-а-а!» росло и ширилось, пока не превратилось из обычного женского крика в ультразвук.       — А-а-а-а-а-а-ангелы! Ангелы, говоришь!       Четверо чёрных до синевы «ангелов» ловили ленивых песчаных удавчиков и запускали змеев — кто дальше бросит. Трёхлетний Леопард схватил за хвост кобру и с визгом раскручивал ощерившуюся змею над головой. Реакция матери оказалась выше всяких похвал. В одно движение панцербаронесса выхватила из рук сына кобру, зашвырнула змею едва ли не за горизонт и наградила сына оглушительной затрещиной.       — А-а-а-а-ангелы?! Ангелы?! Я те щас покажу ангелов!       Каждое слово коммандер Фландрия сопровождала крепкой оплеухой. Следующая затрещина досталась шестилетнему Чифтену, потом панцербаронесса расправилась с десятилетним Центурионом и весь гнев обрушила на пятнадцатилетнего Марка.       — Ангелы… Аггелы они, вот кто!.. Ах ты, сливóк недоверчёный! Ты куда смотрел?!       Уже переросший на полторы головы мать Марк только чесал затылок.       — Стоит, вчерашнего дня по карманам ищет, а у него братья кобр за хвосты тягают!       Оплеуха.       — А если бы уклюнула?       Затрещина.       — Ма-а-а-ам…       — Не мамкай! Размамкался! Нэландский — двойка, красноречие — двойка, геометрия — снова два, вождение — неуд! Мужику шестнадцатый год, а он водить не умеет! Сын панцербаронессы, внук панцербарона! За братьями доглядеть — и то не в состоянии!       Коммандер Фландрия превратилась в один сплошной самум.       — Приходит тут ко мне фру Сыроежка из Каличной и говорит: а Марк Фландриевич уже третий день в нашей картошке сидит, цветочки изучает, негоже вроде как баронёнку в картошках сидеть… Могла бы — покраснела бы. Стукнет 16 — отправлю ко всем чертям в Нэланд, пусть в моркве, картохе и горохе за свой счёт копается! За Юнивёрсум ни полушки не отдам на этого книжника малохольного.       Гнев коммандера Фландрии постепенно начал стихать. Дракониха осушила заботливо поданную матушкой Идой фляжку с остатками компота.       — Вот так вот детей заводишь, думаешь, будет на кого дела оставить, а они вместо благодарности на чужих грядках сидят и в горохе цветки высматривают… Мать, он ведь знаешь что мне сказал?! У картошки с синими цветочками урожайность лучше. Урожайность! У картошки! Газ с тормозом путает, сцепление три раза сжёг. Кончится моё терпение, я его не в Юнивёрсум, я его в Словеречи биирийские запихну, пусть троллям рисовые надои подымает! Мазута кусок.       Панцербаронесса тяжело вздохнула и высосала из фляжки последние капли.       — Ох, мать, дай бог у тебя нормальный ребёнок родится. Чо уши развесили?! А ну быстро домой! Хватит, погуляли!       Матушка Ида долго глядела вслед удаляющейся панцербаронессе.       — Наверное, в этом тоже промысел Божий — не всем быть панцербаронами, кому-то и картошку сажать надо.              Родила матушка Ида ровно в самый день зачатия, ни раньше ни позже. Роды принимал сам доктор Майер и про себя заметил, что преподобная истеричка, оказывается, отлично умеет рожать, а это и среди разумных женщин редкий дар. Сиреневый, под цвет абайи матери, весь в белой слизи сын истошно вопил, не переставая морщил мордочку, сжимал кулачки с игрушечными коготками, бил по ляжкам крошечным хвостиком — словом, всем своим видом являл всемогущество Господа перед людскими чаяниями и начинаниями. Назвали мальчика Асгардом.       Когда преподобная мать впервые приложила сына к груди, то испытала самый настоящий оргазм. Такого с матушкой Идой раньше никогда не случалось, и священница решила, что на неё снизошла Божья благодать. Через странное место, но она же обычная нэландская матушка. Новый опыт стал ещё одним свидетельством того, что материнство есть истинное сподвижничество. Матушка Ида рассматривала чёрные, с завитком на макушке волосики, розовые на просвет крошечные острые ушки, стрельчатые ресницы, розовый будто из воска нос, грызла коготь и плакала от умиления.       — Ой, доктор, неужели это вот я сама… такую красоту… да через такое место…       Доктор Майер, за врачебную практику уже вдоволь наглядевшийся на рожениц, отвечал только:       — Ага, из тех же ворот, что и весь народ…       Первые запачканные пелёнки произвели фурор. Матушка Ида металась по Мединскому госпиталю как подстрелянная, показывала всем недужным и выздоравливающим простыночку с зеленоватой жижей и голосно возвещала: «Мы покакали!»       Евангелия, жития, псалтыри, апокрифы, посты, молитвы и стояния были забыты. Теперь матушка Ида служила не всему человечеству, а одному человечку. Палатку священница сменила на шатёр, рядом с которым реяли её личные стяги — пелёнки с жёлтыми и коричневыми пятнами. Сон, плач, отрыжка и отправление естественных потребностей маленького Асгарда стали достоянием всей Медины.       — Мы вчера плохо спали, вертелись, а потом проснулись и покакали. Каки такие… как фига недозрелая и пахнет кисловато и даже будто орехами. Покакали и заплакали. Не глисты ли?! Боже упаси! — пересказывала матушка Ида хлебнику беспокойную ночь сына. Хлебник посоветовал дать гоблинёнку несколько кусочков угля и предупредил, что от него каки будут чёрные как агат.       Через месяц у Асгарда выросли первые четыре клыка и открылись прекрасные прозрачно-бирюзовые с искрой глазки. Матушка Ида залилась от счастья слезами и самолично напоила казённым кагором всех мединских нищих. Сын, совершенно здоровый толстенький румяный гоблинёнок, рос и развивался сообразно природным циклам, не причиняя матери никаких особых беспокойств, тем не менее матушка Ида повесила на шею отпрыска низку с глазастыми бусинами и при каждом пуке не той тональности несла Асгарда на приём к Майеру.       Ровно через два года от дня зачатия Асгард Идсен сделал свои первые шаги ножками и первые шаги в светской жизни. Панцербаронесса, до которой по сарафанному радио постоянно долетали новости о свихнувшейся на почве материнства священнице и её сыне, решила сделать визит вежливости и показать матушке Иде своё сокровище — Флёр-Куршелетт.       — Мать, ты погляди! Только вчера вместе ицо закапывали, а сегодня смотри какая красавица! — вместо приветствия заорала Фландрия и повернулась к высунувшейся из шатра священнице спиной. В хитро завязанном платке сидела маленькая чёрная, как и старшие братья, рубиновоглазая гоблиница и с наслаждением грызла гаечный ключ восемь на десять. Когда ключ надоедал, Флёр-Куршелетт принималась выдёргивать из мамы перья, а иногда и волосы.       — И чо застыла?! Своего пиздюка кажи!       Матушку Иду не надо было просить дважды. Священница и панцербаронесса поставили детей друг напротив друга и застыли в ожидании. Гоблинята различались как день и ночь. Гладенький, беленький как сметанка Асгард в бирюзовой рубашечке мокчил калач и во все глаза смотрел на худенькую чернокожую девочку в немарких штанишках. Учуяв свежий хлеб, Флёр-Куршелетт дёрнула носиком, схватила калач и потянула на себя. Асгард огласил Медину громким рёвом и кинул в наглую захватчицу песком. Флёр-Куршелетт, не выпуская из руки калача, заревела следом и треснула обидчика в лоб гаечным ключом.       — Да я с тобой в пустыне срать не сяду! — взвилась матушка Ида, беря истошно воющего Асгарда на ручки.       — Ну и ходи теперь непросрамши! — через плечо бросила панцербаронесса, усаживая в платок жующую сопли и калач дочь.       — Дура!       — От дуры слышу!              Как ни старалась матушка Ида уберечь сына от всех бед, напастей и треволнений, Асгард рос самым обычным гоблинёнком.       — Мамочка, я наелся, — отодвигал Асгард чашку с остатками каши и выпрыгивал из-за стола.       — Что значит «наелся»?! Не наелся! Я мать, я лучше знаю, наелся ты или нет! Быстро на место! — стучала ложкой по столу матушка Ида, на что Асгард с недетской серьёзностью отвечал: «Наелся» — и выбегал из шатра. Чтобы спорить с сыном, его для начала нужно было поймать.       А Асгард, совершенно не задумывающийся о том, как болит за ребёнка материнское сердце, нёсся на всех парах в апельсиновую рощицу — к своей лучшей подруге Флёр-Куршелетт. Путь лежал через Мединский базар, и сын священницы прихватывал всё, что плохо лежит, — лепёшку, несколько фиг или кусок пахлавы: Флёр-Куршелетт любила сладкое. Вдвоём детям никогда не было скучно.       — Вырасту и женюсь на тебе, — как честный человек обещал пятилетний сын священницы.       Флёр-Куршелетт молча жевала пахлаву и нехорошо поглядывала на осу, которой тоже хотелось полакомиться.       — Да ну, не хочу жениться. Хочу стать панцербаронессой, — будущая панцербаронесса отломила крошку пахлавы и положила её на апельсиновый листок — специально для осы. — А ты моим штурманом будешь или механиком. Согласен?       Асгард разглядывал спутанные чёрные косички с перьями и бусинами, грязную рубашку, засаленные штанишки, задубевшие до состояния камня голые пятки и был согласен на всё, чтобы только быть рядом с самой красивой девочкой на земле.       Потом гоблинята устроились под апельсиновым деревом и принялись ловить языком облетавшие лепестки. Где-то рядом защёлкал клювом аист.       — Аисты детей приносят, — поделился конфиденциальной информацией Асгард. — Мне мама сказала.       — А мне мама сказала, что детей родители делают.       Оба гоблинёнка, отметившие шестой день зачатия, дружно замолчали, раздумывая, где правда, а где вымысел.       — Наверное, и так и этак можно, — через пять минут раздумий резюмировала Флёр-Куршелетт, и Асгард в который раз изумился рассудительности его лучшей подруги.       Но лежать под апельсином без дела было слишком скучно. Асгард рассматривал плывущие по небу облака, когда его посетила беспрецедентная идея.       — А давай покатаемся на танке.       В ответ Флёр-Куршелетт только сморщилась:       — На танке нельзя. Чиф вон взял без спросу мамкин Сокрушающий в Исфахан съездить, так она его потом так налупила — три дня сесть не мог.       Асгард вспомнил расписанный танцующими скелетами и гологрудыми фуриями Сокрушающий и только вздохнул — пороть было за что: мощностью Сокрушающий уступал только покойной Гинзбург.       — Ну тебя, наверное, не выпорет, ты же девочка.       — Выпорет. И меня выпорет, и тебя выпорет заодно.       — А меня за что?       — За компанию.       Гоблинята ещё немного пораскачивались на гибких апельсиновых ветках, рассуждая о превратностях судьбы и педагогических подходах их матерей, как вдруг Асгард заметил у коновязи чайханы осла. Улица по случаю дневного зноя была совершенно пуста.       — Флёр, а ты осла умеешь водить?       — Наверное, умею.       Одержимые общей идеей, дети мгновенно перестали ломать апельсин и направились к ничего не подозревающему непарнокопытному.       Флёр-Куршелетт несколько раз обошла осла и с видом заправского механика заглянула ему под хвост, под брюхо и в уши. Ослик, переживший Мединскую войну, к такому готов не был.       — Для начала надо заправить! — вынесла вердикт дочь панцербаронессы и бросила ведро в колодец.       С трудом вытянув полное ведро, половину расплескав по дороге и всё же залив остатки воды в ясли, гоблинята принялись ждать, пока осёл напьётся.       Флёр-Куршелетт со знанием дела постучала чёрным кулачком по серому боку: «Полный бак!» — кое-как вскарабкалась в седло и только потом заметила, что транспорт привязан.       — С ручника сними! — командирским тоном приказала будущая панцербаронесса, и Асгард еле-еле отвязал ослика.       — Вот газ… — Флёр-Куршелетт тронула правое ухо, — вот тормоз… А где у него сцепление… Нету сцепления. На заводе неправильно собрали. Надо вручную заводить… — морща личико, рассуждала маленькая гоблиница. — Ас! Ты хвост несколько раз крутани, а я на газ нажму!       Асгард, с трудом переборов страх, взял ослиный хвост за кисточку и легонько его покачал, Флёр-Куршелетт нежно потянула животное за правое ухо. Осёл, издав на всю улицу жалостное «Иа!», мгновенно завёлся и потрусил в сторону базара. Асгард еле успел забраться в седло, и тут Флёр-Куршелетт к вящему ужасу заметила, что не может найти ни руль, ни коробку передач. Попытки затормозить за левое ухо, наоборот, прибавляли скорости. Гоблинята тряслись в седле как мешки с финиками и чуть не плакали. Ослик, оглашая Мединский базар самым жалобным «иа», дотрусил до гоблинской части Медины и поднял на уши половину лагеря.       Высунувшаяся на крики из шатра матушка Ида уронила шитьё прямо в пыль — её единственный сын трясся на ревущем осле поперёк седла. Флёр-Куршелетт, уже нашедшая руль, стиснув зубы, правила в сторону Мединского госпиталя и Панцерплац. Матушка Ида, заголив ноги до самого срама и теряя на ходу туфли, припустила следом. Дикий вой матушки Иды заставлял ослика всё сильнее прибавлять газу.       Коммандер Фландрия как раз подновляла краску на персях беснующихся на броне Сокрушающего фурий, когда Панцерплац огласился рёвом осла и криками священницы. Панцербаронесса не спеша поставила на траки баночку с краской и оглядела процессию. Впереди, подымая клубы пыли, бойко рысил взмыленный осёл, Флёр-Куршелетт с каменным от напряжения личиком натягивала поводья всё сильнее, за спиной всадницы барахтался полосатый от слёз и грязи Асгард, в арьергарде неслась малиновая от бега матушка Ида, задрав абайю до самого лобка.       Панцербаронесса спрыгнула с танка, одной рукой крепко схватила осла за недоуздок, а другой выбила из седла дочь, следующим ляпнулся в раскалённый песок Асгард. Матушка Ида отделалась двумя лёгкими пощёчинами. Коммандер Фландрия легонько щёлкнула дочь по лбу и с невозможной патетикой изрекла:       — Флёр-Куршелетт Фландриясдоттер, запомни как «Отче наш» — у ослов, коней и быков автоматическая коробка!       — Асгард, мы идём домой и сегодня ты больше не гуляешь!       — Я устал?       — Нет, ты проголодался!       Гоблинята обнялись, будто прощались навсегда. Флёр-Куршелетт утёрла сопли и прошептала на ухо лучшему другу:       — Я раздумала — я на тебе женюсь.       Асгард вприпрыжку побежал за матерью. Он был счастлив.