Трое в лодке, не считая Куникиды

Йосано не любит вспоминать прошлое, и на то у неё есть веские причины. Её детство и юность были пущены под откос Великой войной в целом и Мори Огаем в частности. Она не жалела о себе — о маленькой девочке, которая так и осталась где-то там, за холмом прошедших лет. Акико смогла преодолеть этот этап, пусть и не без потерь. Очевидно, она предпочла бы пропустить этот эпизод своей жизни полностью, но жизнь в полном согласии с нашими предпочтениями — редкость. Однако, был в её взрослении момент, мимолетный относительно всего пережитого, но неизменно отзывавшийся теплом в груди. Только эти три года она порой перебирала в голове, когда выдавалась минутка тишины во время уборки или обеда. Ещё эти воспоминания приходили к ней непрошеными гостями, когда она чересчур долго рассматривала изменившиеся лица тех, кто был с ней рядом тогда. Она помнит, что все трое из них часто просыпались от кошмаров, но каждый — совершенно по-разному. Акико — с застывшими на дрожащих губах словами и мокрыми дорожками от горячих слёз на щеках. Оторванные конечности и рваные раны были далеко не самыми пугающими гостями её снов. Старые привычки научили её не поднимать шум и суету, даже когда так пронзительно больно и страшно. Обычно она пыталась отогнать кошмары, глядя в потолок, пока сон неспешно забирал её обратно к себе. Или не забирал: порой она проводила долгие и бессонные ночи, не в состоянии заставить себя рискнуть погрузиться в этот ужас сызнова. Рампо — с всхлипами в подушку и оцепеняющим страхом, сковавшим все конечности. Он снова был один, раз за разом переживал все отвержения, а монстры непонимания обступали его плотным кольцом. В такие ночи Рампо пулей слетал со своего спального места и бежал наобум по маленькой квартирке. Иногда он натыкался на Фукудзаву и бесцеремонно устраивался у него под боком, иногда — на Йосано, и, стараясь не разбудить её, тихо сидел рядом, а в иные разы и вовсе забредал на кухню, где изгонял страхи чем-нибудь сладким. Фукудзава — с прилипшими ко лбу волосами и зажатым рукой ртом, в отчаянной и полубессознательной попытке не тревожить детей. Помимо того, что знать о его слабостях этим несчастным душам не обязательно, ему совсем не хотелось нарушать их и без того чуткий сон: он прекрасно слышал, как Йосано резко просыпается посреди ночи или как Рампо бегает по квартире. В кошмарах к Фукудзаве приходили немного иные вещи: больше всего он боялся себя. Своего прошлого, действий, убеждений; злых шуток собственной судьбы, из-за которых он терял дорогих ему людей. Иронично, что теперь воображение рисовало ему ещё и то, как он не успевает спасти Рампо или Йосано от чего-то неведомо страшного и опасного. Фукудзава даже не пытался заснуть после подобного: проводил всю ночь за медитацией в попытке восстановить душевный баланс. Были среди её воспоминаний более однозначные и приятные. Например о том, как они ходили за продуктами. Каждый раз это превращалось в целую эпопею. Рампо закидывал в корзину все сладости, которые только видел, а Фукудзава смотрел на него так, будто говорил: «Я сейчас это отсюда выгребу, а то у тебя всё слипнется». И вытаскивал ровно половину — на большее не хватало духа. Йосано же каталась, сидя на краешке тележки, и высматривала нужные продукты. Её очень смешило то, что пожилые женщины часто подходили к Фукудзаве со словами о том, какие у него милые дети. Наверное, в силу возраста они не замечали, что дети радикально не похожи на Юкичи. Директору же в ответ оставалось только кивать и выдавливать некоторое подобие улыбки: фраза «Это не мои дети» могла прозвучать очень странно. А потом они все вместе шли домой пешком, потому что прогулки полезны для детей их возраста — по крайней мере, так считал Фукудзава. Во время одной из таких прогулок Рампо показал ей интересный трюк: как сделать такие умоляющие глаза, чтобы точно взяли покататься на плечах. Лицо Эдогавы вытянулось от удивления, когда Фукудзава сразу же разрешил Акико пропутешествовать до дома у него на плечах. Когда стадия удивления прошла, великий детектив даже немного надулся от обиды. Йосано не видела его разочарования с высоты своего полёта. Она наблюдала за макушками прохожих, ближайшими ветками деревьев и облаками, которые, на удивление, тоже стали ближе. За покупкой продуктов закономерно следовала готовка. Вполне логично, что все трое не были мастерами в приготовлении еды. Теснясь на маленькой кухоньке, они часто вместе готовили свои нехитрые обеды, завтраки и ужины. Акико с усмешкой признавала, что Рампо был бесполезнее всех. Он мог приготовить себе яичницу, плошку риса или что-то столь же простое, но не более. К тому же, величайший детектив часто ленился и перебивался конфетами. От Фукудзавы проку было чуть больше. Он не хранил в голове рецептов и порой подолгу пялился в экранчик своего телефона-раскладушки в попытке понять, сколько соли добавить. Несмотря на это, вдвоём с Йосано им удавалось готовить довольно съедобно и практически без травм. Понаблюдав за тем, как уверенно Юкичи управляется с ножами и как легко распознает бесшумно выкипающее молоко, стоя к нему спиной, Акико впервые задумалась о его прошлом. Её не напугала собственная идея: Йосано как никто другой понимала, что прошлое может и должно оставаться в прошлом. Через несколько лет она спросила его напрямую и получила честный ответ. Да, война потрепала их обоих, хоть они и находились с разных её сторон. Акико чувствовала себя посвященной в нечто довольно личное, когда Фукудзава рассказывал, почему не любит праздник цветения сакуры. А однажды в парке Рампо нагнулся посмотреть на карпов в пруду, а очки соскользнули с переносицы и плюхнулись в воду. За ними, не подумав дважды, кинулся и Эдогава. Итог: Йосано за шкирку вытащила барахтавшегося и абсолютно потерянного детектива, а Фукудзава намочил юкату по самые плечи в попытках достать «древнюю реликвию из Киото» со дна декоративного пруда под вопли Рампо. Эдогава до сих пор не признает этот случай, но Йосано с директором знают правду. Когда они стали старше, Фукудзава честно пытался научить их и Куникиду базовым навыкам самообороны. Директор был довольно строгим учителем, но очень старался не скупиться на одобрение. Акико нравилось учиться новому и видеть гордость в глазах директора, когда у неё получалось особенно хорошо. Куникида чуть не довел себя до нервного срыва в попытке довести навыки до идеала во время тренировки во дворе перед общежитием агентства, и Юкичи пришлось его успокаивать. Рампо же был настроен скептически и наблюдал за всем этим со стороны, несмотря на все увещевания присоединиться. — Не для великого детектива работа — в пыли валяться, — парировал он. Это фраза спровоцировала вопрос от директора: — Рампо, когда меня не станет, кто будет тебя защищать? Йосано от неожиданности оглянулась на директора. В воздухе повисло такое молчание, что хоть ножом режь. Все они более-менее уверенно смотрели в будущее, но не настолько же далеко. Фукудзаве всего 34, а он так буднично говорит о своей смерти, будто сам — дряхлый старик. Настоящий самурай. И плевать, что они «пережиток феодализма» — так думалось Акико. В тот день она поняла, что наконец-то обрела баланс. Жизнь перестала походить на минное поле, где каждый шаг — неверный. У них всего было вровень. Если было место слезам, то было и смеху. Рампо смеялся громко, беззастенчиво и заливисто, будто гагарка искала своих потерянных сородичей. Иногда он параллельно давился чем-нибудь, и тогда становилось уже не до веселья — приходилось спасать свет Йокогамской криминалистики от удушья мятными леденцами. Йосано сначала побаивалась и прятала неосознанно взлетающие вверх уголки губ в ладонях. Хоть привычку и не удалось искоренить полностью, позже она осмелела и стала смеяться так, как хотелось — могла даже кого-нибудь стукнуть в порыве. Наблюдать за смехом Куникиды было само по себе юмористическим представлением, ведь когда ему рассказывали какой-нибудь глуповатый анекдот, он сначала пытался держаться, а потом по сердитому лицу будто шли трещины, губы изгибались судорожной кривой и Доппо складывался пополам, задыхаясь от беззвучного смеха. Как смеялся Фукудзава, Акико видела только один раз. Смех у него был сипловатым, немного похожим на кашель, но улыбка к образу вечной суровости приклеилась намертво. Он еще тогда, кажется, ударился головой об стол в попытке спрятаться от удивленных взглядов Рампо и Йосано. Теперь их было трое. Потом — четверо. А позже пятеро, шестеро, семеро. Они все были в одной лодке. Случился Ацуши, Достоевский, Гильдия, и, наконец, Ищейки. Йосано поклялась себе, что ни за что не позволит этому баркасу перевернуться.