Сакральный смысл тазика

Из кухни Кавех слышит неразборчивый мат и глухой звук удара. Аль-Хайтам появляется на пороге его комнаты с таким лицом, будто он не споткнулся обо что-то, а пытал людей. Не хватает только клещей со следами крови и вырванных ногтей в руках. Кавех мужественно прячется за чертежом, стойко выглядывает из-за него, но только одним глазом. — Кавех, — замогильным голосом говорит Хайтам. Смотрит так тяжело, будто все грозы Инадзумы собрались у него в глазах. Так, будто хочет придавить архитектора всей тяжестью его долгов и похоронить под ними. Кавех начинает судорожно соображать, что он уже успел сделать не так. Шестерёнки в голове высекают искры, ворочаются быстрее, чем у Стража руин в боевом режиме, извилины чуть ли не распрямляются от такой нагрузки. Что он забыл сделать? Мясо на ужин положил размораживаться несколько часов назад. Проверял его буквально недавно: мягкое, уже ждёт, чтобы кинули в кастрюлю. Овощи купил ещё в обед, когда секретарь забежал домой на перерыв, чтоб перехватить чего-нибудь. Тогда Аль-Хайтам скептически осмотрел кухню и сказал, будто с барского плеча, что надо бы на рынок сходить. Кавех сходил. Срач разгреб по мере сил, после того, как утром секретарь зашёл (за каким-то хреном) в его комнату и смачно треснулся ногой о коробку с чертежными принадлежностями. Новыми, кстати говоря, Кавех ещё не успел их опробовать. Но нога Хайтама всё решила за него и, под сонную ругань, пнула несчастную коробку подальше от двери. Так что же… — Кавех, — обрубает его соображалку Аль-Хайтам. Что ж, если такова его судьба, то он встретит ее храбро, лицом к лицу. Он же мужчина, в конце-концов! Вон, размахивает тяжеленным двуручником, может приложить увесистым чемоданом. И пусть Мехрак не обрадуется, что его используют, словно орудие войны, но сказать ведь ничего не сможет, правда? Да, за это Кавех его и любит. Так вот, значит, архитектор сможет постоять за себя? А длинные волосы, перо в них, рубашки с вырезом и тот факт, что мечом он вращает не своими руками — это…это неважно! Совершенно ни на что не влияет! Кавех выглядывает из-за чертежа, оценивает обстановку и медленно выползает из своего бумажного укрытия. Смотрит на секретаря, застывшего в дверях. Натягивает самое скорбное выражение лица, вдруг над ним сжалятся? Аль-Хайтам скрещивает руки на груди, смотрит исподлобья и осуждает всем своим видом. Будто Кавех снова зелёный студент в Академии, обтекает перед разочарованным взглядом преподавателя, заставляя его синдром отличника нервно чесаться. Где он облажался? — Кавех, — припечатывает Хайтам. Архитектор молчит и бесстрашно смотрит бытовой ссоре в лицо. Оно у нее, оказывается, такое же, как у секретаря, даже цвет глаз совпадает. Аль-Хайтам продолжает угнетать: — Что тазик делает посреди кухни? Какой у него там сакральный смысл? Концентрирует элементальную энергию? Прочищает чакры? А. Ох. Фух. Погодите. Хайтам все это время мариновал его из-за…тазика с постиранным бельем?! Которое он забыл повесить?! Кавеха переполняет праведный гнев, плавно перетекающий в тихую истерику. После этого разговора надо будет провериться на наличие седых волос. Возможно, на заднице. Вероятно, он ещё припомнит их секретарю. У него начинает дёргаться глаз. Впрочем, так происходит всегда, когда самопровозглашенный титул «королева драмы» перелезает с Кавеха на кого-то другого. Сейчас, например, на секретаря Академии. Аль-Хайтам стоит камнем посреди дверного проёма и ни одной мышцей не выражает, что его заботят эмоциональные свистоперделки архитектора. Он твёрд и непоколебим в своём желании запарить Кавеху мозги, поэтому продолжает с интонациями палача: — В стирке были штаны, которые я хотел надеть завтра на крупное совещание. Оно будет посвящено дальнейшему развитию Сумеру и Академии в частности после всего, что произошло. Кавех, ты понимашь, что если я надену неудобные штаны, то они будут меня бесить всё совещание? Что я не смогу принимать здравые решения, когда мне жмёт и натирает? Тут Аль-Хайтам сделал драматическую паузу, чтобы до архитектора дошло, какой несусветный грех он совершил и, желательно, покаялся. Кавех возвышенного подтекста не уловил, в ноги секретарю не кинулся, пощадить неразумного не попросил. Он решил сразу перейти в нападение, потому что это лучшая защита. Матерно помолчал, раздувая ноздри, потом зарядил: — Ты что, штаны на голову надеваешь, басурман?! Как они могут мешать думать, если не сдавливают мозг и близлежайшие артерии, ты, финик перезрелый? Или только что подтвердилась моя теория о том, что ты думаешь жопой, а, великий мыслитель?! Аль-Хайтам выдержал этот удар судьбы. Перетерпел тазик помоев, вылившийся на его, кормильца придурка-архитектора, несчастную голову, и уже хотел вставить слово, как его опередили с ещё одной порцией. — Можешь ли ты себе представить, — с интонациями детектива начал Кавех, — Что я был занят другими делами и просто...забыл. Представляешь? Тебе, закатнику волосатому, наверное, тяжело вообразить, что можно думать о настолько интересных вещах, что забывать про всё: сон, еду, а особенно про такую мелочь, как постиранное бельё, — высокомерно бросает архитектор, внутренне содрогаясь, что его за такие заходы могут выгнать спать на улицу. Кавех вздыхает и заметно сдувается. Во-первых, эта ссора уморительная и бессмысленная, потому что началась из-за буквально мокрых штанов. Во-вторых, есть более интересное решение, чем полировать ему мозг: пойти и повесить шмотки, чтобы успели высохнуть за жаркую сумерскую ночь. О своих наблюдениях он спешит сообщить Хайтаму: — Тем более, если сейчас повесить, то за ночь успеют высохнуть. — Значит, ты и повесишь. Кавех снова вздыхает, на этот раз смиряясь со своей участью, и идёт выполнять. Иногда действительно проще сделать, как попросили. Аль-Хайтам не сдвигается со своего поста в дверном проёме, и архитектор снова бесится, когда сталкивается с ним плечом. Злобно зыркнув из-под чёлки, уже хотел произнести что-то вроде «Сезам, откройся!» и открыть проход на кухню, как его потрепали по голове. Система Кавеха дала сбой. Треск шестерёнок в голове, дробящийся голос, случайные подёргивания конечностей, в финале — синий экран. А точнее, стеклянные глаза и разом отупевшее лицо, будто соображалка закончилась прям здесь, между дверью и Аль-Хайтамом. Тот смотрел на застывшего в шоке Кавеха и добродушно улыбался. Ну, как мог, только уголками губ, только прищуром глаз. Они и раньше, до всех этих заморочек с Академией и спасением Архонта, соприкасались туловищами. В основном это, правда, происходило, когда двое препирались и совали друг другу в лицо свои аргументы, тыкали пальцами с намотанными на них обвинениями. Иногда случайно соприкасались, когда готовили еду. В общем, до этого момента Кавех думал, что модуль, отвечающий за тактильное выражение привязанности, у секретаря давным-давно засох и отвалился за ненадобностью. Но нет. Аль-Хайтам мимолётно (и очень тепло) улыбается, хлопает по плечу и всё-таки освобождает проход. Наверное, это стоило ему нескольких минут рассчётов и всплывающих формул, которые говорили, что сейчас оптимальное решение — потрогать другого человека. Кавех озадачен. Хайтам...рад его видеть? Архитектор наконец собирает лицо в кучу, скованно хлопает секретаря по спине и выходит из комнаты. Да, будет лучше, если Аль-Хайтам завтра наденет удобные штаны и из-за этого будет в благодушном настроении. А там, может быть, наверное, и ещё целый ряд неопределённых слов о том, что завтра они могут прожить аж целый день без препираний.