Once upon a Dreams & Memories

      Барнаби Бигль никогда не считал себя мнительным псом.       Да, он мог быть беспечным и даже надоедливым, особенно не нравились сыпящиеся на лепидоптеристаФрэнка, как из рога изобилия, каламбуры и шутки. В то же время, Барнаби был по своему мудр и наблюдателен, ведь для того чтобы хорошо шутить нужно понимать свою публику. Поэтому он достаточно хорошо изучил своих соседей, всегда примерно зная чего от них можно ожидать за шутку или проказу.       Однако это не изменяло того факта, что комик уже четвертую ночь подряд видит один и тот же сон, который вынуждает его подрываться с кровати в холодном поту и напряженно вглядываться в привычные черты дорогого соседа. Этот весьма пугающий и необычный сон заставлял доброго здоровяка выискивать опасность в доселе привычном и добром районе их славного соседства. И держать в поле зрения своих друзей, пытаясь отогнать настойчивое чувство невидимой угрозы.       Ему виделось, как он безмятежно готовится ко сну, засидевшись за книгой в одну из лунных ночей. За окном его уютного теплого домика было темно. Будто на землю обрушился тяжелый беспросветный занавес черного атласа. Звезд на небе было не видно, но луна кривым полумесяцем скалила зубы в усмешке, при этом не делясь ни каплей своего отраженного света с погруженной во мрак землей.       Барнаби убирал книгу на полку, и тянулся к лампе, легко дергая за нить и погружая уже дом в сонную тьму. Медленно топая к кровати, какое-то неведомое чувство заставляло его посмотреть в окно, мимо которого лежал его путь. Глаза тут же цеплялись за обретающий очертания Хоум, медленно прорезающиеся в редком свете луны.       Биглю не очень нравился дом его лучшего друга. Живое здание постоянно смотрело на него нечитаемым взором больших черных глаз, в которых комик нутром чувствовал иррациональную опасность и стойкую неприязнь именно к нему лично. По ночам Хоум закрывал глаза ставнями, будто прикрыв веки, тоже погружаясь в сон как и все их дружное соседство. Но в этот миг глаза Хоума были широко открыты и будто смотрели Барнаби в ответ. И в этом взгляде большей пес не почувствовал ничего хорошего: нерушимые нейтральные черты Хоума были искажены в неистовой гримасе, похожей на дикую первобытную ярость, а раскрытая нараспашку входная дверь открывалась и закрывалась с такой скоростью, что по бокам от двери расползались уродливые трещины.       Шутник прирос к месту, не в силах заставить себя отвести взгляд от этого грозного, полного ненависти и злобы, взгляда, от которого дышать стало заметно тяжелее. Но что вынудило сердце искать кратчайший путь в пятки, так это движущийся в сторону его дома маленький силуэт. Неразборчивое пятно судорожно шаталось из стороны в сторону, пытаясь удержать хрупкий баланс и не упасть, стремительно приближаясь. И стоило этой неясной живой темноте выбежать на внезапно появившееся пятно лунного света, как Барнаби к своему ужасу узнал в ней Уолли. Друг выглядел пугающе: растрепанный, помятый, словно его волокли куда-то, но больше пугал комика его взгляд полный отчаянья и страха. Бигль не помнил чтобы он когда-либо видел лицо художника, выражающее столько яркие отрицательные эмоции как в этот миг, от чего нервная дрожь пробежала вдоль позвоночника.       Уолли бежал настолько быстро насколько могли позволить его босые короткие ноги, судорожно хватая ртом воздух, все равно задыхаясь из-за бега и истерики, ведь пес смог приметить текущие из глаз слезы, блестящие в лунном свете. А сам Барнаби словно прирос к полу, не в силах заставить себя сдвинуться с места и мог лишь наблюдать как его добрый друг пытается добраться до него, явно ища помощи.       В первый раз сон прерывался на моменте, когда Уолли нырнул в небольшие кусты разделявшей их дома лесополосы, чтобы так и исчезнуть в ней. Во второй раз, Барнаби ни что не удерживало на месте и он устремлялся навстречу другу, ныряя в растительность в надежде найти друга на полпути, но кроме душераздирающего крика и удушающе частой листвы пес так и не нашел, проснувшись от мощного удара толстой влажной «ветки», которую он попросту не увидел из-за сгущающейся вновь темноты, пока прорывался вперед. Весь день после у него жутко болела голова, словное его и впрямь ударили чем-то тяжелым.       В третий раз, Уолли все же удалось вырваться из полосы буйной зелени. Но когда до входной двери комика оставалось преодолеть буквально несколько десятков шагов, черная густая тьма, что следовала за хрупкой формой художника буквально попятам, приобретала материальность и жгутами обволакивала Дарлинга за ноги, вынуждая того упасть и испуганно хвататься пальцами за землю, оставляя на ней борозды и темные влажные дорожки. Пока неизвестная тварь тащила парня обратно во мрак, Барнаби наконец сбрасывал оковы паралича и спешил на помощь, однако открыв дверь комедианта встречала абсолютная тьма, будто все живое за пределами его дома было стерто и теперь он парил в этом темном полотне беззвездного космоса совершенно один. Сумасбродная попытка прорваться вперед заканчивала сон тем, что он падал и просыпался.       В последний раз Уолли все же добрался до двери его дома и Бигль впервые смог расслышать, что же бесконечно говорил его добрый сосед. Входная дверь тряслась от судорожных быстрых ударов маленьких кулаков о поверхность, а сердце замершего изваянием пса обливалось кровью.       — Барнаби! Пожалуйста, открой дверь! Мне так страшно! Прошу! Умоляю, открой!       Уолли отчаянно звал его, прерываясь на жадные хриплые вздохи и плачь, при этом ручка гремела в судорожных попытках открыть несуществующий замок.       — Открой, открой, открой, открой! Пожалуйста! Барнс!       Истерика по ту сторону только набирала обороты, стук сменился скрежетом и более тяжелым стуком откуда-то снизу двери, словно художник принялся пинать несчастную дверь, что разделяла его с другом. А Барнаби не мог заставить себя пошевелиться, мысленно пытаясь воззвать к застывшему телу и отчаянно нуждающемуся в нем другу. При этом он продолжал смотреть в окно, прекрасно видя как снова щупальца тянутся к его дому, пожирая свет ночного светила и окружающую действительность.       На миг все затихло, стало настолько тихо, что Барнаби отчетливо слышал как гулко стучит его перепуганное сердце, отдаваясь тяжелым набатом в ушах. Он понял, что сейчас будет момент, когда он обязан действовать! Шерсть вздыбилась, уши приподнялись в напряжении, пальцы медленно сжимались в кулаки, а глаза наконец смогли перевести взгляд в сторону двери, за которой происходило что-то невероятно жуткое и страшное. Однако Бигль чувствовал как на место страху приходит решительная ярость. Он беспомощно смотрел как три ночи подряд его дорогого друга забирала от него неизвестная тварь, но сейчас… Пес был решительно настроен бороться за Уолли.       Миг хрупкой тишины развеял крик Дарлинга и тяжелый удар тела о землю.       — БАРНАБИ!       И Барнаби стремительно направился к выходу из домика. Буквально вылетев наружу, здоровяк с непривычной для него скоростью и реакцией быстро преодолел расстояние между ним и другом. Он вцепился в свободную от пут щупалец верхнюю половину тела Уолли и совершил дерзкий и быстрый рывок, намереваясь вырвать товарища из чужой хватки, однако отпускать парня никто не собирался. Сам же художник вцепился в шерсть на его предплечьях и из всех оставшихся сил тянулся к нему, испуганно вскрикивая от сильных рывков во тьму. Биглю удалось дотянуть друга до порога дома, используя в качестве противовесной опоры стены своего жилища.       Пес и тварь несколько мгновений буквально занимались перетягиванием бедного Дарлинга вперед-назад, но чем дольше это тянулось тем ощутимо тяжелее становилось это делать. Мышцы неистово ныли от непривычного напряжения, пот струился по вискам, зубы скрипели, дыхание сбивалось. Чем сильнее тянул на себя Барнаби, тем больше щупалец присоединялось в ответном рывке в противоположенную от комедианта сторону. Липкая материальная тьма все больше налипала на тело Уолли, неумолимо приближаясь к руками большого пса.       Видя как редкие тонкие щупальца начинали обвиваться вокруг лап лучшего друга, Уолли внезапно переменился в лице. Испуг будто приобрёл другую форму и очертания, быстро спрятавшись за привычной, но такой неуместной улыбкой и полуприкрытыми глазами. Необычайно сильный рывок вынудил Барнаби на миг выпустить из рук плечи друга, успев в последний момент поймать его за разодранные ладони. Щупальца, почуяв скорый успех, принялись жадно затягивать в липкую тьму Дарлинга, практически поглотив его до самой головы. Барнаби изо всех сил держал узкие ладони Уолли, уперевшись ногами в дверной проем, но чувствовал как еще немного, одно неверное движение, и сам полетит в этот бездонный океан черноты вместе с соседом. И в этот момент он заметил, как пугающе расслаблено посмотрел на него Уолли, как губы мягко изогнулись в теплой улыбке. Ужас вновь завладел телом пса, предчувствие завыло в ожидании чего-то страшного.       — Прости, — тихо извинился Дарлинг. — Не стоило впутывать тебя, дружище.       — О чем ты, дурень? — задыхаясь от напряжения в мышцах от непрекращающегося сопротивления твари, прорычал Барнаби. — Я обязательно спасу тебя! Вот увидишь!       — Нет, Барнс, — слабо помотал головой Уолли, не переставая улыбаться. — У тебя не получится, но все хорошо. Ты ни в чем не виноват. Я это заслужил.       — Что за чушь ты несешь?! Уолли! Перестань!       — Мне жаль, мой друг.       После этих слов Барнаби почувствовал как Дарлинг выдернул свои ладони из его рук и буквально через секунду безмолвно растворился во мраке. Сам же комик по инерции кубарем отлетел в глубь дома. На миг он потерялся в пространстве, не понимая где верх, а где низ, но скрип двери за спиной помог с ориентироваться. Привстав на четвереньки и повернув голову, Бигль широко раскрытыми от парализующего страха глазами увидел как из непроглядной темноты на него смотрят знакомые безжизненные глаза друга и потусторонний голос едко шепчет:       — Я не позволю забрать мою самую любимую игрушку, мерзкая псина… В следующий раз, оторву твою тупую башку, если будешь мешаться…       И с мерзким скрипом входная дверь медленно закрылась.       А Барнаби резко проснулся, хватаясь лапами за шею.