Как в старые добрые времена

СЛЫШУ ЗНАКОМУЮ РЕЧЬ, ВИЖУ ОБЛИК ТВОЙ В первый раз Андрей видит его сразу же после похорон. Миша такой же потерянный, как и в их последнюю встречу. Но особенно выделяются устало пустые глаза, словно у мертвеца. Горшок то ли жутко грустно улыбается, то ли вымученно ухмыляется. Князь невольно вздрагивает и сжимает кулаки. Он глубоко вдыхает, пытается угомонить сбившееся дыхание и бешенное сердцебиение. В голове копошатся спутанные мысли. Куча вопросов остаются без ответа и в конечном итоге сводятся к лаконичному: «почему?» — Молчи, — хрипит Горшок и шагает вперёд, заключает в объятия, — не надо. Просто молчи. В нос бьёт до боли знакомый запах табака. «Всё такой же терпкий», — думает Андрей и, неосторожно прикусывая губу, утыкается другу в плечо. Оказывается, силы на слёзы ещё есть. Тихо всхлипывая, он смыкает руки за спиной Миши, который в этот же момент мягко касается рукой волос. — Ну ты чё, Андрюх? Не надо по мне ныть, — с доброй издёвкой говорит Горшенев. — Мне... Я не могу, Мих. Я виноват, так перед тобой виноват, — как в бреду, обрывисто шепчет Князь, — я не успел нормально сказать, понимаешь? Не успел... — Никто не виноват, кроме меня самого, — чувствуя чужую дрожь, также тихо говорит Горшок и крепче обнимает, — не убивайся, ё-моё. Не конец же жизни. Князев в ответ бормочет что-то невнятное и лишь сильнее рыдает как ребёнок. Тело прошибает тягучая усталость. Он прикрывает глаза и вновь пытается успокоиться. — Хорош, реально. Всё ж охуенно будет, поверь, — не унимается Миша, — смотри, я сейчас почти живой перед тобой. Мёртвый анархист, понимаешь, да? Так что завязывай со своими страданиями. А хочешь подерёмся? Как раньше, а? Хочешь? — Не хочу, — слабо отзывается тот и медленно отстраняется. Быстро утирает кулаком слёзы и слабо улыбается, — я слишком вымотался за последние дни. — Ну тогда в следующий раз, — Горшок хлопает его по плечу, — бывай. Просыпается Андрей в три часа ночи. Голова трещит, а в горле окончательно пересыхает. Хочется громко выть, но он лишь тихо поднимается с кровати, стараясь не разбудить Агату, и уходит на кухню. От выпивки уже воротит, да и не помогает она особо. Князев трогает ладонью чайник и слабо улыбается. «Ещё тёплый, это хорошо», — отчаянно радуется он и, кинув пакетик с первым попавшимся вкусом, наливает воду. Так остаток ночи тонет в кружке чёрного чая.

***

Миша перебирает струны с особым, едва заметным трепетом, граничащим к чрезмерным обожанием. Сложившаяся мелодия отличается больно лёгким звучанием, что крайне близко к сладко лирическому. Однако это всё равно нечто самобытное и просто красивое. Андрей держит в руке тлеющую сигарету, в принципе забывая о ней, и смотрит перед собой. Прибывая в какой-то летаргической задумчивости, он не думает ни о чём. Горшенёв многозначительно молчит, наблюдая за ушедшим в транс другом. Тот словно прибывает в анабиозе. Так тянутся добрые минут двадцать-тридцать. — Мих, это охуено, — наконец выдаёт Князь. — Да не, хуйня какая-то, — он убирает гитару в сторону, достаёт из кармана помятую пачку и зажигалку и закуривает. В ответ Андрей ничего не говорит. Не хочет возражать, не хочет спорить, не хочет ничего. Ведь, по правде говоря, время и место крайне не подходящее. Тишина подразумевает что-то в стиле: «это всё равно охуенная хуйня». — Тебе пора, — как будто предчувствуя, говорит Миша и тушит сигарету об пепельницу, которая появилась рядом словно по волшебству. — А ты? — с отчаянной надеждой спрашивает Князь. — А я здесь... подожду, — молчит недолго, обдумывая что-то, — Князь, ты только живи, а. Рано тебе сюда, понимаешь, да? Он согласно кивает и прикрывает глаза. И открывает их уже в другом мире, который временами становился до тошноты блёклым. «Хотел бы я не просыпаться вовсе...»

***

Впервые за столько лет они дерутся. Чересчур нелепо, но вместе с тем яростно. Они цепляются друг за друга, как бешеные котята. Как когда-то в молодости. А началось всё с простого «я такую тему придумал, пока дома сидел». Миша буквально рычит, когда заваливает Андрея на холодный пол. Тот отчаянно трепыхается, пытаясь сбросить тяжелое тело с себя. Горшенёв давит лишь сильнее, наклоняясь непростительно близко. — Миш, ну ты чего так завёлся? — переводя дыхание и чуть расслабляясь, говорит Князев. — Да херня потому что, Андрюх, — злобно выплёвывает тот, — не делай эту херню, ладно? Не нужно оно тебе, понимаешь? — А как иначе? Мне нужно что-то выпускать, а у нас, если ты помнишь, пандемия. — Да хоть второе пришествие! Так и до попсы недалеко, — слова, конечно же, полны яда. — Да какая нахрен попса? — срывается на крик Князь, — просто старые наработки. — Которые мы браканули, — можно сказать, весьма учтиво замечает Горшок. По его меркам, конечно же. — Ты браканул, — Андрей снова нетерпеливо елозит на месте, — слезай, ты тяжелый! — Упрямец, — фыркает он, заваливается рядом и злобно, но не больно тыкает под рёбра. — И я тебя люблю, — смеётся Князев и смотрит в размытый потолок, — хотел бы я... — Успеешь ещё, — перебивает его Миша, поворачивается на бок и берёт за подбородок, заставляя смотреть на себя, — пиши свой хуёвый альбом, ё-моё, но про... это самое забудь. "Это самое" не нуждается в конкретике. Но именно оно скребёт Андрею душу, заставляет вскакивать в поту и не даёт забыться сном. Благо в такие ночи спасает пустырник и Агата, что так "любезно" впихивает стакан настойки в руки. — Я же всё понимаю, Княже, — говорит он с некой тоской, — но и ты пойми. «Что я должен понять?» — не успевает озвучить Андрей. Звон будильника заставляет проснуться и снова жить ещё один день. В прочем, с годами становится как-то лучше. Легче, словно второе дыхание открывается.

***

Обычно Андрей видится с ним либо на неком подобие репетиционной точки, либо на абстрактной сцене. Ещё как вариант время от времени всплывают петербургские картинки. Они особенно приятны взору во время белых ночей. В таких светлых ночных прогулках есть шарм и нечто то ли родное, то ли просто радостно знакомое. Будь то набережная Фонтанка, дворцовая площадь или вполне обычный, но явно потрёпанный жизнью закоулок. Однако сегодня играет деревенский ландшафт. Вспоминается то лето, проведённое вместе. Лесные просторы, по-особенному озаряемые ярким солнцем. Свежий горьковатый запах полыни и аромат полевых цветов. Горьковатый вкус дешёвого и дрянного, но такого особенного пива. Водная гладь на рассвете. Громкое пение птиц и надоедливое жужжание насекомых. Капли росы на стройных и не очень травинках. Андрей стоит на полянке и дышит глубоко, словно только что вырвался из жёсткой гипоксии. И этот свежий воздух навсегда отпечатывается в памяти. И сейчас воспроизводится во сне со всеми его нотками. — Как божественна природа и проста, да? — ухмыляется Горшенёв, хлопая по плечу. — Да, — соглашается Князь и поворачивает голову к другу, который стоит чуть позади, — почему мы раньше не бывали здесь? — Это ты у себя спрашивай, — пожимает плечами Миша, — твоё ж... как его? Забыл... — Подсознание? — предполагает Андрей, вскидывая одну бровь в привычном мимическом жесте. – А! Подсознание, во! Оно короче делает, понимаешь, да? — Так ты тоже... — Князь специально не договаривает и опускает взгляд вниз, к зелёному ковру. Он отрицательно качает головой. — Я ж тебе говорю, мёртвый анархист, понимаешь, да? «Нет, чёрт возьми, не понимаю!», — хочет крикнуть Андрей, но лишь безвольно кивает головой, — «да какая разница подсознание или мистика. Главное — Мишка рядом». Миша тем временем удобно разваливается на траве, как довольный кот, и чуть щурится. Солнце светит ярко, а небо без единого облачка. Однако ветерок приятно обдувает и ерошит и без того растрёпанные волосы. Горшенёв хлопает рядом со собой и Князев, недолго думая, ложится рядом. Так они лежат и тихо наслаждаются красотами природы в идеалистичной обстановке.

***

«Фанаты увидят — офигеют просто», — в последний раз поправляя волосы, думает Князь и смотрит в зеркало. Видит свою сверкающую бешеную улыбку, горящие от азарта глаза. Его даже чуть потряхивает. Приятно так, как будто в неге. Он смотрит на Горшка, который на ходу надевает излюбленный плащ и уже идёт к выходу. Даже отсюда слышно, как гудит толпа в ожидании и как начинает играть интро Лесника. «А как они увидят-то? Миха же тут, а не там...» — резко останавливается на полпути Андрей и хмурит брови. — Князь, ну ты чё застрял?! — почти рычит Горшок, не оборачивается, но замирает на месте. — Иду я, иду! — отзывается тот и, в два шага преодолевая разделяющее их расстояние, хлопает по плечу, — сегодня такое устроим, что охуеют все! — Да вообще! — разделяет его воодушевление Горшенёв, крепко хватает за запястье и утаскивает за собой. «Да нет, бред какой-то. Ведь всякое может быть. И такое тоже», — решает наконец Андрей и, широко улыбаясь, выходит на сцену вместе с Мишей, который так вовремя отпускает руку. И они отжигают, как будто впервые. Как в старые добрые времена. НО ПОЧЕМУ ЭТО ТОЛЬКО ВО СНЕ