До конца своих дней

      Раздавшийся на тихой и мирной улочке резкий шум неясного происхождения встревожил и напугал, и хлопочущая на кухне худощавая бледнолицая девушка со светлыми волосами чуть ниже плеч с беспокойством выглянула в окно. Компания каких-то подростков, весело смеясь, поджигала и взрывала самодельные хлопушки прямо перед их домом, и блондинка с облегчением выдохнула.       Она с детства боялась громких звуков и грохота, моментально впадая в панику и ассоциируя их с давней травмой, вызванной смертью любимого питомца — милого пёсика по кличке Бобо. Перед глазами раз за разом всплывала страшная картинка, как отмороженный пьяный головорез, держащий в страхе всю округу, в горячечном приступе совершает на её маленьких шестилетних глазах выстрел из травматического пистолета, и Бобо, дёргаясь в предсмертных конвульсиях, падает навзничь и спустя минуту замирает насовсем. Энид не смогла, была уже не в силах и не в состоянии его спасти, и тяжёлая детская потеря, грубым шрамом отпечатанная в памяти и сердце наряду с чёрствым бездушным материнским «Подумаешь! От него всё равно толку не было!», навсегда превратилась в нестираемый кровавый след, тянущийся за ней по пятам прямиком во взрослую жизнь.       Энид ненавидела тот день, как и своё несчастливое детство в общем. Она помнила, как, будучи ребёнком, точно так же стояла у тёмного потресканного окна, смотрела на грязную неприбранную улицу с выбитыми фонарями и перевернутыми мусорными баками и испытывала неимоверный страх. Тогда ещё их семья жила в зачуханном и неблагополучном районе Бронкса, прежде чем затравленный брюзжащей днём и ночью супругой отец нашёл наконец новую работу и они смогли перебраться в нормальное жильё в Сан-Франциско. Денег в большой семье постоянно не хватало, злоба и недовольство матери росли пропорционально их дефициту и потребностям подрастающих юных отпрысков, но больше всего претензий властная женщина имела, естественно, к своей единственной и непутёвой дочери. В Энид было не так буквально всё, начиная от «лишённой волчьей породы» внешности и заканчивая постыдной задержкой в развитии с невозможностью обратиться в зверя в положенный оборотням срок. Мучимая бесконечными упрёками, замечаниями, унижениями, придирками и развившимся на фоне всего этого чудовищным комплексом неполноценности и вины, растущая в своём собственном темпе девочка едва сдерживала в себе порывы просто послать откровенно ненавидящую и не признающую её мать на все четыре стороны и покинуть родительский дом раз и навсегда. Неважно как, неважно куда, неважно, что в полном одиночестве и с печатью позорной изгнанницы, — лишь бы подальше от ненавистного семейного очага, который ни единой минуты жизни не грел, а только морозил и уничтожал с корнем едва начавший раскрываться и тянуться к теплу и солнцу молодой росток.       Благо, в один ненастный сумбурный вечер после очередного скандала с криками, руганью и битьём посуды на общем семейном совете под председательством альфа-самки, разумеется, было принято решение отправить девочку на постоянное проживание и обучение в далёкую изолированную академию Невермор для парий и изгоев в штате Вермонт — лучшее место, по мнению Эстер Синклер, для её несносной упрямой эгоистичной дочери, «не желающей становиться нормальной частью стаи и ячейкой общества», — и Энид была несказанно рада покинуть шумное, нездоровое, чужое, больше похожее на змеиное, а не на волчье, родовое гнездо.       Старый готичный Невермор с его величественными грозными стенами и башнями пришёлся по вкусу далеко не сразу, пугая жёстким режимом, привилегиями для избранных и изобилием странных, непонятных, диковатых на вид экстраординарных студентов, с подозрением поглядывающих на новенькую. За неимением других вариантов девушка была вынуждена освоиться и со временем начать относиться к школе как к месту взаимного принятия, успокоения, заведения настоящих друзей и всё более увлекательного, стабильного и результативного обучения.       Но самое главное, Невермор неожиданным образом стал местом, где Энид Синклер впервые встретила по-настоящему своего человека, который, несмотря на полностью противоположную ей сущность, был готов и согласен принять её такой, какая она есть, без попыток постоянно её менять и подстраивать, в отличие от циничной матери, под себя и свои бесчисленные хотелки.       Справляться с хронической тревогой, неуверенностью и страхами было по-прежнему тяжело даже вдали от дома, особенно в моменты внезапных неконтролируемых приступов, когда рядом не было любимых, надёжных, поддерживающих и укрывающих её от любых опасностей рук, но девушка всеми силами старалась обходиться сама и блокировать панические атаки привычными медитативно-дыхательными способами.       К счастью, сейчас ей ничего не угрожало. Совершая спокойные размеренные вдохи и выдохи, смотрящая на улицу блондинка узнала весёлых заводных ребят: они слыли отъявленными пироманами Джерико и нередко пускали шумные красочные петарды с фейерверками на местном футбольном поле, что располагался неподалеку от их дома. Яркие разноцветные огни то и дело вспыхивали и расцветали на тёмном ночном небосводе, озаряя город и настроение местных жителей, и Энид очень любила смотреть их маленькие самодельные пиротехнические шоу — в первую очередь потому, что находилась в эти моменты в объятиях той, без кого она уже не могла представить ни единого своего дня.       Не могла представить себя и свою такую пустую и бессмысленную без неё жизнь, вновь погруженную в беспросветную тоску, одиночество и отчаяние.       Интересно, не захотят ли подростки побаловаться фейерверком сегодня, в такой особенный и поистине важный день? Важный, конечно, не для них, а для внимательно следящей за ними из-за кухонной шторы девушки, которая с самого утра была сама не своя и, зная свою застенчивую пугливую натуру, так сильно боялась всё испортить.       Глубоко вдохнув и согнав с себя остатки страха, Энид вернулась к прерванным приготовлениям на кухне. Рис давно закипел, и она, аккуратно слив воду, оставила его остывать. Поход в японский ресторан казался ей, конечно, куда более романтичным и торжественным, но, помня о нелюбви Уэнсдей к общественным заведениям с кучей чужих людей вокруг, прекрасно понимала, что обязана создать особую и неповторимую обстановку своими силами. Сегодняшнее событие в самом деле не должно было быть заметным и касаться кого-либо, кроме них двоих, и, несмотря на то, что её девушка также не сильно жаловала какие бы то ни было изыски с официальностью, предпочитая максимально простую и естественную обстановку, Энид очень хотелось сделать этот вечер памятным и уникальным и для себя тоже.       Тем более что она сильно сомневалась, что подобное мероприятие устроит для кого-нибудь ещё хоть раз в жизни.       Собравшись с мыслями и оставив тревожность с опасениями на потом, девушка бросила взгляд на часы и ускорила процесс готовки. Остывший рис вместе со сливочной начинкой, свежим огурцом и слабосолёной сёмгой был тонким слоем выложен на лист нори, пластинки козьего сыра в восточных специях отправлены шкварчать под крышку сковороды, оливки с маслинами сложены в отдельную ёмкость, и девушка, проверив в духовке шоколадный брауни, достала из холодильника напитки. Алкоголь ни одна из них не жаловала, а потому Энид выставила на стол две упаковки гранатового и апельсинового сока. На сегодня должно хватить.       Стук ключа в замке импульсивно бросил и так напряжённое тело в дрожь, и девушка нечаянно порезалась ножом, заканчивая шинковать листовой салат. Она быстро добавила нарезанные листья в две глубокие тарелочки к другим свежим ингредиентам и, выставив их на стол, вышла в коридор. Их скромная однокомнатная квартирка на Пайн-стрит была небольшой, но уютной, ради достойного проживания в которой одинаково и усердно трудились обе девушки, и Энид буквально каждый день радовалась взаимному общему решению остаться после выпуска из академии в Джерико, где аренда жилья была доступнее и стоила в разы дешевле, чем в более крупных городах.       Невысокая, худощавая, как и она сама, девушка, одетая во всё чёрное, снимала обувь и просторную утеплённую толстовку. Со времён обучения в академии Невермор она почти совсем не изменилась — ну, разве что косы стала носить чуть короче и чуть чаще показывать на юном, всё ещё выглядящем моложе своих двадцати лет лице улыбку.       Улыбку, видеть которую было самым большим счастьем и наградой для Энид.       — Привет. Не ожидала, что ты уже дома.       — Да... решила сегодня прийти пораньше... и встретить тебя.       Привычно бледное, хмурое, немного уставшее лицо озарила слабая, но искренняя улыбка, и Энид, не удержавшись, прильнула к любимой девушке, стискивая её в стальных объятиях, утыкаясь лицом ей в шею и глубоко вдыхая головокружительный, сводящий с ума терпко-цитрусовый аромат духов. Нежно-розовые губы скользнули по молочно-белой коже вниз, оставляя едва заметный след от помады и в итоге сливаясь в неудержимом поцелуе с чуткой восприимчивой поверхностью.       — Энид, ты меня задушишь. Мы же виделись... только этим утром.       — Я знаю, Уэнсдей... прости. Но для меня один день без тебя — как целая вечность. Как три осени вместо нескольких часов. Как...       Девушка смущённо улыбнулась, пряча невольно выступившие слёзы, и отстранилась, отчаянно борясь с желанием повиснуть на Уэнсдей и не отпускать её до следующего выхода на работу. Ей всегда было её мучительно мало, мучительно недостаточно и, безумно скучая по брюнетке в течение дня, она ни на минуту не могла выбросить бесконечно дорогой и жизненно важный образ из головы.       Особенно сегодня.       Чувствуя неладное, Аддамс мягко взяла её за руку и вдруг заметила струящуюся по пальцам блондинки кровь.       — Ты поранилась, — пухлые губы тотчас прильнули к крохотной ранке, блокируя кровотечение и нейтрализуя случайный порез. Серьёзные тёмные глаза настороженно изучали чужое лицо, и девушка-оборотень ощутила, как от этого внимательного, участливого и до боли неравнодушного взгляда дрожат и подкашиваются ноги.       Боже, ну почему, почему ей уже сейчас так страшно?       — Ничего, Уэнсдей... это ерунда. Пойдём?       Крепко сжимая хрупкие белые пальцы в своей руке, Уэнсдей двинулась вслед за Энид на кухню и настороженно спросила:       — Всё в порядке? Ты какая-то взволнованная.       Блондинка кивнула и залилась краской, стыдливо понимая, что скрывать свои эмоции и переживания не умеет от слова совсем. Впрочем, от такой, как Уэнсдей Аддамс, скрывать что-либо было вообще делом тщетным. Благо, кулинарные старания последних пары часов быстро помогли отвлечь внимание младшей Аддамс, как только она вошла в кухню и увидела накрытый стол и завораживающую вечернюю обстановку.       Золотистые хлопковые шторы были задёрнуты, создавая в обеденном помещении заманчиво-интригующий, почти интимный полумрак. Основной свет был погашен, но над кухонной столешницей остался включённым маленький настенный светильник. Две высоких белых свечи подрагивали манящими огоньками в центре изобилующего вкусностями стола, и Уэнсдей с восхищением обвела глазами изумительные и очень аппетитные на вид блюда. Два вида овощных канапе, греческий салат, хрустящий поджаренный халуми со свежими томатами и листочками мяты, тарелка с ананасом и грейпфрутом и её самый любимый суши-ролл Филадельфия с красным маринованными имбирём. Из духовки тянулся непередаваемый аромат сладкой выпечки, и она вне всяких сомнений уловила в нём шоколадный брауни — десерт, который она впервые попробовала и оценила именно с Энид.       Никаких излишеств и мяса, поскольку Уэнсдей Аддамс была вегетарианкой, а Энид Синклер деликатно предпочитала утолять свой естественный волчий голод, как правило, в отсутствие своей второй половинки дома.       — Ух ты. Прямо как в ресторане. Мы что-то празднуем?       Энид смущённо повела плечами. С каждой новой минутой сдерживать безумное волнение и тревогу было всё труднее, и она молилась лишь о том, чтобы в самый ответственный момент не упасть в грязь лицом и по природной неуклюжести не сделать чего-нибудь непростительно глупого. Она чувствовала, что сегодня без малого решается её судьба, и девушка не могла позволить себе допустить оплошность.       — Да, Уэнсдей. Тебя... нас.       Брюнетка непонимающе уставилась на старательно прячущего от неё глаза светловолосого оборотня, отмечая всё более нервозное её поведение и плохо скрываемый страх. Чего она так опасается? Сегодня был точно не день её Рождения да и не Уэнсдей тоже. Не Новый год, не День благодарения или независимости, не Рождество и даже не Хэллоуин.       Тогда что же Энид Синклер собралась праздновать?       Тактично решив пока ничего не выспрашивать, Уэнсдей вымыла руки, сменила одежду и расположилась напротив Энид за уютным, сервированным на двоих столом. Романтичная атмосфера сразу же увлекла и погрузила девушек в их собственный, маленький, комфортный, созданный лишь для двоих мир и осознание того, что у них самое настоящее, будто бы ещё только первое свидание. Закуски были восхитительными, лёгкими, пробуждающими аппетит, халуми божественно похрустывал ароматной, идеально прожаренной корочкой и таял тёплой молочной мякотью на языке, а нежнейшая Филадельфия в остром соевом соусе и ожидающее их в духовке сладкое запечённое лакомство подавно заставили Уэнсдей забыть обо всём на свете. Несмотря на простоту исполнения, всё было приготовлено с большим старанием и любовью, и девушка с упоением поглощала всё, на что падал взгляд, не сразу обратив внимание, что, в отличие от неё, Энид задумчиво перебирает в тарелке и почти ничего не ест.       Отложив японские палочки в сторону, брюнетка заставила себя оторваться от ужина и во что бы то ни стало выведать причину столь странной обстановки и поведения партнёрши.       — Волчонок, ты столько всего наготовила, а сама не ешь. У тебя что-то случилось? Я тебя совсем не узнаю.       — Уэнсдей, мне... нужно с тобой поговорить.       — Я слушаю.       Даже не глядя на любимую, Энид почувствовала, как сильно насторожилась Аддамс. Сжимая и заламывая до боли и хруста пальцы, Синклер глубоко вдохнула и собралась с силами.       Пора.       Сейчас или никогда.       И она знала, что обязана будет принять любой ответ.       — Уэнсдей, я хотела сказать... — тихо начала она, очень стараясь делать так, чтобы голос не сильно дрожал, — что за время нашего с тобой знакомства в моей жизни многое изменилось. Точнее, в моей жизни изменилось всё. Из потерянной, одинокой, забитой, не нужной никому девочки я стала полноценной и взрослой личностью, которая осознаёт и стремится достичь своих желаний и целей... но самое главное, я стала счастливой, Уэнсдей. Настолько, что никогда не думала, что такое состояние вообще возможно. И я знаю, что всё это только благодаря тебе. Ты — сильная, смелая, уверенная в себе, и для меня нет и не будет лучшего примера для подражания. Когда мы стали встречаться, я думала, что предел моих мечтаний достигнут, ведь самая лучшая и неповторимая девушка обратила на меня своё внимание... дала мне любовь, надежду и смысл каждого дня. Но жизнь движется вперёд... мы взрослеем, растём и обретаем новые желания и цели. Уже много месяцев я не переставая думаю и анализирую наши отношения, мечтаю о том, как они становятся ещё крепче и перестают быть тайной для наших знакомых и родных. Я мечтаю о том, что вскоре полностью перестану их скрывать... особенно от моей матери, для которой я с рождения была и навсегда останусь самым большим в мире разочарованием. Я мечтаю о том, чтобы больше никогда не возвращаться к своей семье и вместо неё создать свою собственную... Я мечтаю создать семью с тобой, Уэнсдей. Крепкую, надёжную, по-настоящему счастливую, нашу. И ещё я безумно мечтаю о том, что однажды буду носить фамилию не своей стаи... а твою.       С этими словами Энид выудила из-под стола крошечную тёмно-синюю бархатную коробочку с красным бантиком и поставила её перед изумленно смотрящей на неё девушкой.       — Поэтому сегодня я весь день решалась и готовилась к тому, чтобы спросить тебя... Уэнсдей Аддамс, ты выйдешь за меня?       Воцарившаяся на маленькой кухоньке тишина была громче раската грома, и ошеломлённая, обескураженная, потерянная в словах и чувствах и лишённая дара речи Уэнсдей в неверии застыла на месте, не в силах сделать ни единого вдоха.       Энид Синклер делает ей... предложение?       Как зачарованная, она приоткрыла коробочку, обнаруживая внутри очаровательное тонкое кольцо из белого золота с изящной драгоценной вставкой. Натуральный бриллиант слепил восторженный неискушённый глаз, и ей не нужно было быть ювелиром, чтобы тут же понять, что Энид потратила на него минимум половину своей зарплаты.       — Энид, я... — она кашлянула, прочищая от шока горло и не в силах оторвать глаз от сверкающего в свете свечей украшения. — Это же... Ты понимаешь, о чём ты просишь?       — Абсолютно. Это единственное самое большое моё желание. И я пойму, если ты пока не готова или...       — Энид, — тонкая рука приподнялась, призывая блондинку молчать. — Я... Это всё очень... безумно неожиданно для меня, и я не... Я всегда думала, что никого не смогу сделать счастливым и вообще... ты знаешь меня. С моим характером, привычками, убеждениями и вечным одиночеством... после всего, через что нас провел Невермор, через что тебя заставила пройти я, я никогда не понимала, как ты ещё меня терпишь... как мы сошлись... как стали парой... вопреки всем и всему. Всё так смешалось и закрутилось, что я даже не заметила... как моя жизнь изменилась не меньше твоей и тоже... тоже сделала меня счастливой.       От излишней влаги в больших тёмных глазах задрожало и задёргалось пламя свечей, и Уэнсдей, несколько раз моргнув, продолжила:       — Я безусловно испытываю к тебе всё то же самое... люблю и ценю тебя всем сердцем, но... я совсем не уверена, что заслуживаю твоё предложение, Энид... что я правда тот человек, который предназначен тебе судьбой.       Тонкая женственная рука блондинки дотянулась до пальцев Уэнсдей и крепко, обнадёживающе их сжала.       — Уэнсдей, каждый раз, когда тебя одолевают сомнения, просто помни о том, что я люблю тебя. Такой, какая ты есть, ведь это и есть в тебе самое ценное. И я хочу провести с тобой каждый миг своей жизни, вне зависимости от того, сколько их осталось, вне зависимости от проблем и трудностей, что ждут впереди... Каждый вдох и каждый выдох, каждый сердечный удар — до конца невозможного, до конца своих дней, — все и каждую частичку себя я хочу посвятить тебе. Потому что только с тобой я чувствую себя собой. Чувствую себя нами.       В слезах улыбнувшись, Уэнсдей достала из коробочки поблескивающее кольцо и надела его на левый безымянный палец. Благородный гладкий металл идеально сел на женственную девичью фалангу, и Энид ощутила, как отчаянно забилось в тревожном ожидании её влюблённое сердце.       Уэнсдей Аддамс надела её кольцо.       — Тогда я не вправе подвести и разрушить твои желания и чувства. Наши желания и чувства, — прошептала темноволосая невеста и ответно сплелась своими пальцами с хрупкими пальцами белокурого оборотня. — Я люблю тебя и да... да и ещё раз да. Я выйду за тебя.       Вне себя от счастья и радости Энид подскочила к ней и сжала в благодарных крепких объятиях. Горячие страстные поцелуи обильным дождём посыпались на бледное серьёзное девичье лицо и шею, и Уэнсдей, обняв будущую жену за талию, усадила её к себе на колени. Волнение и трепет зашкаливали, в ушах снова и снова дивной песней звучали заветные, самые важные и желанные любым любящим человеком слова: «Ты выйдешь за меня?», и она различила, насколько взбудоражена и обрадована их новым статусом отношений сама.       Встречаться и быть вместе два года было одно, но стать помолвленными значило уже совсем-совсем другое.       Куда более близкое, серьёзное, ценное, судьбоносное. То, что не даётся просто так и должно было быть разделено только между поистине предназначенными друг другу людьми.       То, что она запомнит и чем будет дорожить всегда.       Уэнсдей знала, что готова разделить этот статус только с Энид. Разделить и в самом ближайшем времени узаконить.       — Спасибо, Уэнсдей, — не отрываясь от пухлых, сочных, обведённых тёмной матовой помадой губ, прошептала Энид. — Ты не представляешь, что твоё согласие значит для меня.       — Полагаю, что нет, — подставляя лицо нежным любвеобильным поцелуям и отвечая на них сама, отозвалась Аддамс, — не представляю. Может, ты мне покажешь?       Блондинка сделала вид, что задумалась, после чего расплылась в хитрой многозначительной улыбке.       — Вообще-то у нас ещё шоколадный брауни на десерт... но я готова подать тебе сладкое и в нашей комнате.       Играя с длинной чёрной косичкой, Энид чмокнула брюнетку в ухо, после чего потянула её в сторону спальни. Этот особенный, памятный, плавно переходящий к самой вкусной и интересной своей части вечер продолжился в ещё более тесных и нескромных объятиях двух любящих женских тел, под летящую на пол в общую кучу одежду, жаркие возбуждающие перешептывания и неподдельное, чистое, взаимное, упоительное наслаждение грядущей совместной ночью и завтрашним днём, открывающим новую главу их яркой, счастливой, написанной от лица двоих жизни.       — А знаешь, то, как звучит Энид Аддамс, мне и впрямь очень нравится. Надеюсь, Гомес и Мортиша оценят, что скоро в их родословной появится ещё один человек.       — Нет, Уэнсдей. Не один. Я бы хотела, чтобы их было ещё как минимум двое. И чтобы они всенепременно и обязательно были похожи на тебя.       И под изумлённый взгляд больших тёмно-карих глаз Энид Синклер-Аддамс притянула свою вторую половинку к себе и увлекла под мягкое пуховое одеяло, всё более громкие, сладостные и частые вздохи и праздничные залпы большого, красочного, разукрасившего засыпающее ночное небо всеми цветами радуги в их честь салюта.