Разбитые ступени

      Первого февраля 1943 года все еще можно было замерзнуть насмерть, однако квартирный холод уже давно не пугал. Александра пугал внутренний холод, пробравшийся в каждый уголок души и тела, заставляющий вздрагивать без причины. В середине января было тепло, как-то слишком, даже нашлись силы на позабытую когда-то радость, но эти эмоции быстро притупились, как, в общем, и любые другие эмоции и чувства. Но единственное, что до сих пор томилось в сердце Ленинграда, все еще давало кроху тепла. Его грела любовь, которую Александр хранил в глубине своего сердца, любовь к Москве. Не к той Москве, которая была отмечена столицей на карте, а к Михаилу Московскому. Безусловно жизнь поддерживала и любовь к своему народу, великолепному городу и истории, но от этого всего мало чего цельного осталось, а чувства к Мише не задели даже осколки многочисленных бомб. Осталось только продержаться, дождаться встречи, чтобы увидеться вновь и перестать собирать любимый образ в голове, постепенно забывая детали.       Сейчас Александр сидел на разбитых ступенях когда-то красивого дома, теперь же уродливо разрушенного, засыпанного грязным снегом. Здесь он живет с самого начала войны, пережил в стенах небольшой квартирки зиму 1942 года. Там же он пережил всех своих соседей, слышал разрывы снарядов, шум авиации, крики, смерти, однако с каждым месяцем смерти становились бесшумными, незаметными. Теперь же вокруг тишина, не слышно метронома. Ничего не слышно, даже людей вокруг так мало, что хочется плакать. Ленинград плачет внутри еще с революции, но все слезы выплакал тогда же, сейчас просто ничего не осталось. Не осталось ничего, кроме невесомого чувства любви, которого начинает не хватать, чтобы ощущать себя хоть немного живей; но Саша правда старается хранить эту любовь в себе. Но пока что остается смотреть себе под ноги, считать трещины в кусочках плитки, от которой валяются только осколки в снегу.       — Вы слышали новость? — раздался уставший голос над ухом, от которого Александр крупно дрогнул.       — Какую же? — не поднимая взгляда, ответил и слабо вздохнул.       Он не хочет общаться, он хочет отдохнуть.       — Наши гонят псов этих! Осталось немного, приятель, веселей! — бодрый мужчина похлопал худое плечо собеседника и, похрамывая, пошел прочь.       — Слышал, — уже вслед сказал Ленинград, коснувшись больно хрустнувшего плеча.       Александр знает почти все, кроме новостей о Москве. Почему он не знает? После восемнадцатого января он перестал интересоваться событиями на фронте, так и живет вслепую. В любом из смыслов этого слова. Так немного легче, ведь ужасающая развязка войны еще далеко впереди, от этого жутко.       Саша хотел встать, но свалился обратно. Он не ел уже второй день. Не из-за отсутствия еды, ее уже потихоньку хватало, а из-за отсутствия желания есть. Иногда Александр даже забывал, но это все равно не меняло того, что как-то ничего не хотелось, кроме все того же острого желания встречи. Даже сейчас, сидя на ступенях, хотелось поднять взгляд не в мутную пустоту, а в ясные глаза, смотрящие внимательно и нежно, ласково и влюбленно. Это желание становилось с каждым разом все невыносимей. И Ленинград поддался, подняв голову вверх, оглядел пустую улицу и расстроенно вздохнул. Никого. Ни голубых глаз, ни хотя бы каких-нибудь.       Саша потер глаза и поднял взгляд к небу, радуясь безоблачному дню, «безсамолетному». Хотелось бы, чтобы такое небо осталось над Ленинградом навсегда: ни серых облачков, ни серо-зеленых бомбардировщиков. Александр хотел глубоко вздохнуть, но дыхание мгновенно сбилось, стоило услышать знакомый свист. Летят! И Александр почти подорвался с места, но в эту же секунду сел обратно. Это был свист колес машины, подъезжающей по разбитой дороге. Редкое явление.       — Я уже окончательно с ума схожу, — пробубнил Ленинград, наблюдая за автомобилем.       Конечно, бомбардировки не закончились, но их стало поменьше с разрывом Блокадного кольца. Авианалеты перестали ощущаться так ужасно, как год назад. Зенитчики работают отлично, защищая оставшиеся домишки города, людей. Саша недавно смог вздремнуть без всепоглощающей тревоги! Это был невероятный успех.       Военная машина зачем-то припарковалась у дороги. Фары погасли, мотор заглушили. Александр с тревогой наблюдал за автомобилем, пытаясь успокоить свое странно разбушевавшееся сердце, которое кричало о том, что это может быть он.       — Александр! — раздался громкий голос над ухом.       Саша дрогнул, понимая, что снова на мгновение выпал из реальности, сосредоточившись на левом переднем колесе. Из-за этого он, кажется, минут пять не обращал внимание на все вокруг себя? Ленинград передернуло, он с тяжестью оторвал взгляд от колеса и повернулся к говорящему. Это в небе свистит? Или в ушах зазвенело от непередаваемого удивления?       — Сашенька, здравствуй, — чуть тише сказал Михаил Московский, с неприкрытой жалостью оглядывая лицо Ленинграда.       Александр промолчал, оглядывая в ответ лицо любимого города. Он какой-то не такой: глаза красные, лицо серьёзное, держится на расстоянии. Война никого краше не сделает, но где-то внутри распространилось странное чувство, будто Саша что-то забыл. А может он не забывал, ему опять кажется. С начала Блокады Александр ловит себя на мысли (если решится порассуждать), что он сошёл с ума: ему дается с трудом любой мыслительный процесс, выходящий за обычные "где бункер", "где еда", "где Миша"; Саша стал чересчур рассеянным, память и сознание периодически его покидают, кажутся совершенно немыслимые вещи. И вот сейчас есть шанс, что Миша кажется, ведь на фронте, скорее всего, дел немеренно, а он почему-то тут; да и Ленинград весь день о нем думает.       — Скажешь что-нибудь? — Михаил поправляет шинель и садится рядом. — Я наконец-то смог приехать к тебе, я переживал, что ты не справишься. Зря сомневался.       Саша молчит, разглядывает.       — Ты немного пострадал, но ничего страшного, заново отстроим, — Миша касается теплыми пальцами чужой щеки и оглаживает худое лицо.       Александра вновь передернуло, но уже от касания. Во-первых, Московский почему-то вызвал страх, причину которого Саша не помнит. Во-вторых, Михаил, очевидно, настоящий.       — Здравствуйте, — выдавил из себя Ленинград, не переставая оглядывать знакомые черты.       — Здравствуйте-здравствуйте, — слегка поддразнил Миша, — я рад, что Блокаду наконец-то успешно прорвали, и я смог увидеть тебя живым, насколько это слово может сюда подходить.       Михаил огляделся на руины города, подметил и нетронутые дома, редких людей где-то вдалеке. Потом снова посмотрел на Сашу, который совершенно точно передавал образ своего города: исхудавший, бледный, с уставшим разбитым взглядом. Ленинград был похож на живой труп. В любом из смыслов этого предложения.       — Мы уже обсудили план по восстановлению города и железнодорожного сообщения с остальной страной. Скоро все будет, Сашенька, потерпи немного, — Михаил прильнул ближе и аккуратно, почти не касаясь, обнял Александра, сразу отстранившись.       Скоро все будет как? Хорошо? Или будет как раньше? Ленинград надеется, что будет хорошо, лучше, намного лучше, чем сейчас, раньше, когда-либо. Больше ничего его не волновало.       — Спасибо, — слегка вопросительно ответил Саша, даже не разбирая, что ему сказали про какое-то восстановление.       — Держи, — Миша достал из-за пазухи тряпочку, в которой было завернуто что-то. — Это тебе.       Михаил развязал узелок, и оттуда показалось красное яблоко. Невероятно яркое, если сравнивать с серостью и мраком вокруг. Только голубое небо и это яблоко напоминали о жизни в разрушенном Ленинграде. Саша и не сомневался, что в других городах может быть намного хуже, но сейчас его волновало только собственное благополучие, которое почему-то совсем не просматривалось в каком-нибудь будущем.       Александр принял скромный для Миши, но ценный для Саши, подарок.       — Спасибо, — снова прошептал Александр, закрывая глаза.       Хочется побыть в этом легком состоянии еще немного, сжимая пальцами яблоко и, желательно, еще и Мишу.       — Спасибо, — повторил он снова более уверенно, открывая глаза.       Рядом никого уже не оказалось. Только яблоко в руках и удаляющаяся куда-то из города машина. В голове пролетел вопрос о том, почему в феврале родился такой прекрасный фрукт, потом Саша отвлекся на другое. Неужели Александр просидел с закрытыми глазами так долго, пропустив мимо себя прощание? а может и что-то поважнее. Сашу уже начинает раздражать то, что он погружается в какое-то непонятное состояние время от времени. Сашу... раздражает? Новые эмоции всегда приветствуются.       Где-то далеко от потока мыслей вновь послышался отдаленный свист, закончившийся громким взрывом. Александр крупно дрогнул, почему-то не ожидав этого совершенно. Он машинально закрыл голову руками, но не побежал в бомбоубежище. Он просто не хотел, вслушиваясь в нарастающий шум множества вражеских бомбардировщиков. Город снова закидывают бомбами, не оставляя попыток взять его обратно или уничтожить до конца.       Но Александр ощущает что-то, похожее на спокойствие. Он хотел бы верить, что теперь будет защищен, а Блокаду снимут. Пускай его завалит развалинами, все равно вытащат и отмоют. Миша сказал, что все будет хорошо. Может так и будет?