Оранжевый тебе (не) подходит

«Страх смерти вытекает из страха перед жизнью. Человек, который живет полной жизнью, готов умереть в любой момент». © Марк Твен.

      Дверь в маленькую комнату допроса с шумом открылась, и Уэнсдей поморщилась от этого звука, словно очередная капля раскалённого металла упала на уже прожженную кожу. Она безразлично смерила взглядом незнакомого мужчину в полностью чёрном костюме, белой рубашке и темно-синем галстуке. Судя по всему, федеральное агентство по делам изгоев всё-таки прислало своего человека. Оно и к лучшему. Аддамс криво усмехнулась, наблюдая, как суровый седой мужчина в очках сел напротив неё, положив на стол тонкую папку с её делом. Он сцепил пальцы в замок, глядя поверх очков на брюнетку, и тяжело вздохнул, краем глаза пробежавшись по цепям, ведущим к её наручникам.       — Начнём допрос…       — Вас не учили, что вежливый человек изначально должен представиться? — Уэнсдей саркастично хмыкнула, складывая руки на груди и в очередной раз поморщившись от неудобного положения наручников на тонких запястьях. Но это было не самым раздражающим. Больше всего её бесила оранжевая форма арестанта. Увы, но, в отличии от Невермора, служителям закона было плевать на её аллергию на цвет.       Мужчина напротив хмыкнул в ответ, чуть расслабляя плечи и осматривая подсудимую с ног до головы. Внешне невысокая девушка с двумя косичками чёрных волос и убийственным взглядом совершенно не тянула на то, что было описано в деле, поступившем в их отделение сутки назад.       — Что ж, тут должен признать, что это моя ошибка. Меня зовут Дерек Джонсон. Центральное управление по делам изгоев штата Вермонт. Капитан убойного отдела, изгой, оборотень.       — Капитан… Надо же. Сочту за честь, — Аддамс хмыкнула себе под нос, устраиваясь поудобнее и сдувая упавшую на глаза длинную челку чёрных волос.       — Итак, Ваше имя Уэнсдей Фрайдей Аддамс. Возраст восемнадцать лет, место рождения Нью-Джерси, принадлежность к изгоям: человек-медиум. Всё верно?       — Так и есть.       — Вы знаете, почему вы здесь?       — Полагаю, что да.       — Мисс Аддамс, в ваших интересах содействовать следствию. Давайте сократим бесполезный сарказм. Итак… Вы обвиняетесь в жестоком и преднамеренном убийстве изгоя оборотня Эстер Синклер, место рождения и смерти город Сан-Франциско. А так же нанесении тяжких телесных повреждений её мужу Мюррею Синклеру, и двум её сыновьям, — мужчина весьма лениво перелистывал дело, лежавшее у него перед руками.       Уэнсдей прикрыла глаза, чуть довольно улыбнувшись краешками губ и вспоминая, что произошло. Честно говоря, она давно не чувствовала такого облегчения, как сейчас. В конце концов, не её вина, что семейство Синклеров по своей природной глупости и самоуверенности считало, что может решать судьбу и её самой, и Энид. ----------------------------       Два дня назад.       Дождь моросил третий день подряд, а и в без того мрачной комнате общежития Офелии-Холла в такт воде с небес только и было слышно, что бесконечные причитания, слёзы, ругань и истерики двух молодых девушек. Причина этому была до умопомрачения банальной и настолько нелогичной, что челюсть Уэнсдей сводило от напряжения. Последний учебный год закончился, и в эту неделю, перед тем, как покинуть стены ставшего родным Невермора, выпускники были предоставлены самим себе. Кто-то радостно напивался, кто-то унывал от осознания того факта, что студенческая жизнь окончена и многих людей и изгоев ждало расставание друг с другом на долгие месяцы, а то и годы вперёд.       — Энид, прошу тебя, хватит. Я уже не могу это слышать! — под резко опустившейся ладонью Аддамс жалобно звякнула клавишами печатная машинка. Лист, на котором сиротливо красовалось единственное предложение, написанное за последние пару часов, накренился и выпал из расслабленных от давления тисков. На другом конце комнаты, словно заполненной яркими красками, почти на одной ноте тихо выла блондинка, уже выплакавшая все глаза. Уэнсдей было больно на неё смотреть. На свою любимую девушку, которая была уже готова выйти в окно с их балкона, лишь бы завтра не наступило.       Всему были свои пределы, а особенно у Аддамс. К сожалению, её терпению, как чему-то незыблемому и стойкому, медленно приходил конец. Ей было так же обидно и больно, и она изнывала от чувства беспомощности, но ничего не могла сделать, когда Энид поставили перед фактом родители о том, что она выходит замуж по давней договорённости между стаями. И этот ублюдок даже притащился в Невермор на их выпускной. Конечно, псина, имени которого она даже не удосужилась запомнить, теперь отлёживался в ближайшем госпитале, и, возможно, никогда не сможет пошевелить своими ногами, это не отменяло кипящей внутри Уэнсдей ярости. Ей было до безумия жаль, что она опоздала всего на несколько минут. Этого хватило напыщенному придурку, чтобы затащить её солнечную девочку в туалет и попытаться сделать своей. Уэнсдей плохо помнила, что произошло, когда она увидела его со спины со спущенными штанами. На глаза опустилась красная пелена ненависти, и она умудрилась потерять контроль над ситуацией. Она помнила только то, с каким хрустом вонзался нож в его позвоночник. Оттаскивал её от полумертвого оборотня откуда-то взявшийся Ксавье. За что впоследствии получил удар в челюсть и тонну презрения. Она должна была закончить начатое. Любой ценой. Но ублюдок выжил. И теперь… Теперь стая, в которой он, как оказалось, был не последним человеком, объявила кровную месть Синклерам. Те же в свою очередь спихнули всю вину на Аддамсов, поставив тех перед фактом о том, что им лучше не лезть в это дело, если они не хотят мести со стороны двух крупнейших стай страны. Энид же теперь была обязана явиться домой, и её судьба теперь будет решаться стаей Синклеров.       Уэнсдей сжала зубы сильнее. Она должна была прикончить псину, но ей в очередной раз помешали. Каждый голос, каждый шорох, каждый шепоток за спиной, всё это сливалось для неё в гниющую, отвратительную какофонию звуков, напоминавших стук забиваемых гвоздей в крышку её собственного гроба. Она понимала, что без Энид просто умрёт. Таково было проклятие её семьи. Будучи выросшей на непоколебимой уверенности в том, что Аддамсы могут все и справиться с чем угодно, она ощущала, как земля уходит у неё из-под ног, когда поняла, что это не так. Когда Гомес звонил ей на хрустальный шар и умолял не вмешиваться в дела стаи. Вся вера, что у неё хотя бы вообще существовала в собственную семью, угасла. Все начало осыпаться прахом, даже не начавшись толком. И это повергало её в отчаяние. Она бы могла сама в это влезть, у неё были на это силы, но Энид слёзно просила её этого не делать. Волчица по-настоящему любила и её, и её семью, и готова была лечь костьми, лишь бы им не причинили вреда. Вот только это ничего не значило для самой Уэнсдей. В тот момент она почувствовала, как что-то внутри неё оборвалось. Она фактически осталась одна. Без родителей, без любимой всей душой девушки, без чьей-либо помощи. И чёрный огонь ненависти заструился под её кожей. Никто. Никогда. Не посмеет отбирать у неё то, что принадлежало только ей.       Энид плакала вторые сутки. Она ничего не могла с этим поделать. Но в воспалённом сознании Уэнсдей с каждой минутой это становилось переносить всё сложнее. Каждый всхлип её волчонка словно подливал очередную каплю в вот-вот готовящийся переполниться сосуд терпения Аддамс. Она была зла, разочарована, и ей было чертовски больно. Она ничего не могла сделать. Они даже не могли убежать. Ни денег, ни возможностей для этого у них не было.       Энид цеплялась за её руки с мольбой и надрывной болью в голосе, моля её не делать глупостей, упрашивая просто подождать. Да, возможно пару лет, пока все не успокоиться, пока они не встанут на ноги и не смогут действительно сбежать, но это делало глаза Уэнсдей лишь ещё темнее, лишая их всякого блеска и превращая в два колодца в холодную бездну.       В тот день она сорвалась. Они поругались, и Аддамс, хлопнув дверью напоследок, взяв только необходимые вещи, покинула ставший родным Офелия-Холл, оставляя за спиной стенающую на грани безумного отчаяния Синклер в одиночестве. Уэнсдей больше не могла это выносить. Её терпению пришёл конец. И она собиралась решить эту проблему раз и навсегда тем способом, который больно пульсировал в её голове последнюю неделю, лишая сна и последних крох здравомыслия. Самолёт до Сан-Франциско прибыл без задержек, несмотря на непогоду, и Уэнсдей понимала, что назад дороги больше нет.       Найти оружие не составило труда. Найти все необходимые ингредиенты тоже. Дражайшие родители верно пожалеют в будущем, что в возрасте четырех лет от роду, их дочь научилась вскрывать свои первые замки. Кража со взломом? Какая разница. Она шла убивать, и писательнице жутких детективов было абсолютно всё равно, чем закончится эта история. На себе она крест уже поставила. Но обязана была сделать так, что больше никогда эта мерзкая пародия на мать не протянет свои лапы к её солнечной девочке.       Бесхребетный отец Энид, как и ее братья, ни лиц, ни имен которых она даже не удосужилась запомнить, получили отличную дозу транквилизатора, смешанного с аконитом, из ветеринарного пистолета для отлова диких животных так, чтобы не мешались. Их она убивать не собиралась. Иначе Энид никогда ей этого не простит.       А вот Эстер…       Уэнсдей помнила, как загоняла эту тварь. Жаль, рапиры с покрытым серебром лезвием под рукой не нашлось. Но серебряная дробь из охотничьего ружья причиняла намного больше боли этой живучей мерзости. Седая женщина поначалу даже пыталась скалиться и качать собственные права, обвиняя Аддамс младшую в том, что та испортила её дочь. Пусть так. Вот только не ей теперь вмешиваться в судьбу любимого Уэнсдей волчонка. Сначала была левая нога. Коленная чашечка разлетелась осколками и кровавыми ошметками по всему их дому. Орущая от боли оборотень пыталась ползти и найти хоть какое-то укрытие. Но пышущей холодной ненавистью Уэнсдей было наплевать. Она воочию ощутила себя в шкуре маньяка, наслаждающегося истинными страданиями и предсмертной агонией своих жертв. Следующей была рука. Уэнсдей было плевать. Она радовалась, ощущая каждый сменный заряд и толчок механизма при выстреле, запах пороха и крови. Её глаза наконец обрели свой блеск, впервые за последнее время.       Счет времени шел на последние часы до следующего самолета, и Аддамс торопилась. Ей искренне было жаль, что она не сможет довести дело до совершенства, но и тянуть с этим у неё больше не было никаких сил. Последний сдавленный хрип оборотня оборвался выстрелом в голову. Уэнсдей оглянулась, утирая вонючую звериную кровь с лица и досадливо морщась. Никакого изящества и аккуратности. Половина дома была залита кровью, стены в нескольких местах зияли дырами от дроби. Но она была счастлива в этот момент. Словно наконец завершила давно ноющее и не дававшее покоя дело. Пнув на последок под рёбра валявшегося без сознания на пороге Мюррея, она покинула дом оборотней, радуясь тому, что в Сан-Франциско снова пошел дождь. Искать её будут дольше из-за погодных условий, этого как раз должно было хватить, чтобы вернуться в Джерико и в последний раз обнять Энид. ----------------------------       — С каких пор транквилизаторы и аконит стали считаться тяжкими телесными повреждениями? — она открыла глаза, выныривая из воспоминаний, щекочущих нервы, и меланхолично уставилась на допрашивающего её капитана не мигающим взглядом.       — С тех пор, как была принята поправка в уголовный закон о изгоях и их видах. Продолжим. Вы были на месте преступления во вторник четвертого августа две тысячи двадцать пятого года, в примерно пять часов вечера…       — Капитан. Давайте оставим это. Мне казалось, что я уже везде подписала признание. Не вижу смысла допрашивать меня лишний раз ещё дольше, — Уэнсдей устало отмахнулась от капитана, чуть сморщив нос.       Мужчина напротив неё тяжело вздохнул, снимая очки и смотря на неё в упор серьёзным взглядом.       — Послушайте, мисс Аддамс. Вы возможно не в курсе, но у стай оборотней есть свои законы. И их подтверждает судебный орган управления. Если мы сможем доказать, что у вас были причины для кровной мести, то вам скостят срок. Не гоже юной девушке проводить большую часть своей жизни в тюрьме, особо строго режима для изгоев.       — Если я наконец смогу быть рядом со своей суженой, то мне абсолютно плевать, — Аддамс пожала плечами, оперев о сложенные в замок руки подбородок и наблюдая, как в изумлении вытягивается лицо допрашивающего её агента.       — Вы… вы в курсе о деле мисс Синклер? Откуда?       — О да. Моя великолепная волчица. Да, я в курсе о её деле. И она о моём тоже. Вы знаете, немного денег творят чудеса. И вполне можно передать, например, телефон, если находиться в одном учреждении, друг другу.       — Вы понимаете, что говорите о взятках внутри стен полиции? — мужчина разом посуровел. Он конечно знал, что в Джерико с делами правоохранительных органов всё плохо. Но не думал, что даже взяточничество сюда просочилось.       — Конечно. В конце концов этот город прогнил, еще пару веков назад, — Аддамс чуть криво усмехнулась, наблюдая, как слегка побагровел агент напротив неё. Посидев молча с минуту, он устало выдохнул, собирая бумаги обратно в папку.       — Если утрировать до конца, то по факту у вас обвинение в убийстве, нанесении тяжких телесных повреждений и краже со взломом. Однако хочу донести до вас освежающие новости. Обвинение в нанесении тяжких телесных повреждений и кражи с вас были сняты. Стая Синклеров подала апелляцию, признав все это кровной местью, — он покачал головой. — Вы знаете, эти крупные стаи… С ними всегда сложно. Не думайте, что обвинение в убийстве с вас снимут. Однако также не заблуждайтесь и на их счёт. Я больше чем уверен, что они просто затаятся, ожидая вашего выхода на свободу, чтобы объявить охоту.       — В таком случае я буду иметь полное право защищаться, не так ли? Ведь они меня признали этим своим заявлением, правильно я понимаю?       — Да. Всё правильно. Стаи признали вас врагом, имеющим право на кровную месть. А значит и судить вас будут по законам оборотней, в случае если вражда опять понесет последствия в будущем.       — Прекрасно. Благодарю, капитан, — Уэнсдей учтиво качнула головой, получив в ответ клыкастую усмешку оборотня на прощание.

***

      В другой комнате для допросов, в это же время, происходили такая же ситуация, вот только действующие лица были другими.       Энид устало лежала лицом на холодной поверхности металлического стола в комнате для допросов. Из-за её естества оборотня на ней были тяжелые, посеребрённые цепи и наручники с ошейником, что неудержимо тянули к земле. Под глазами залегли синяки, чётко обозначившие пару бессонных ночей. Всё тело болело, а полученные при задержании синяки никак не хотели проходить из-за серебра на кандалах. Она так устала, и моральных сил в ней почти не осталось, что в итоге даже не среагировала на звук открывающейся двери.       — Приветствую, — слегка шипящий голос заставил блондинку поднять голову от стола, чтобы лицезреть высокую женщину в черном деловом костюме, короткой стрижкой темных волос и солнцезащитных очках на носу.       — Вампир?       — Оу, ты наблюдательна. Ну что ж, думаю ещё не всё потеряно, — женщина легко плюхнулась на стул напротив Синклер и ободряюще улыбнулась собеседнице. Энид поймала себя на мысли о том, что, возможно, все вампиры чем-то друг на друга похожи. Хотя национальность этой явно отличалась от привычной ей Йоко. Оборотень не удержалась и чуть заметно улыбнулась.       — Для начала представлюсь. Меня зовут Лора Кёнинг. Я из федерального агентства по делам изгоев, штата Вермонт. Убойный отдел. Судя по всему, тебе и так досталось. Так что давай быстренько пройдёмся по пунктам, и ты вернёшься в свою уютную камеру. В конце концов завтра у тебя уже переезд на новое место жительства, в тюрьму для особо опасных изгоев. Так что давай честно пройдёмся по вопросикам и посмотрим, что с этим можно сделать.       — Забавно… — в хриплом голосе Энид проскользнул не свойственный ей сарказм. За пару прошедших суток с неё слетели не только метафорические розовые очки, но и всё доверие к миру в целом. Начиная от уверенности в собственной стае и заканчивая тем неопровержимом фактом, что стены Невермора смогут защитить её. Но академия оказалась холодной и безлюдной, зиждущейся на вековых трагедиях и костях под её тоннелями, а стены оказались не толще листа бумаги.       — Может быть. Итак, начнём. Ваше имя Энид Синклер? — агент чуть нахмурилась. — Что даже второго имени нет? Как так?       — Мама не удосужилась. Давайте дальше, — оборотень фыркнула себе под нос, снова располагая уставшую, гудящую от недосыпа и нервов голову на холодном столе, чем немного смутила вампиршу.       — Кхм. Действительно. Прошу меня извинить. Возраст девятнадцать лет. Место рождения город Сан-Франциско, принадлежность к изгоям: оборотень. Недавно обратившийся. Всё верно?       — Да-да… — меланхолично отозвалась блондинка со спутавшимися волосами в оранжевой робе арестанта, прикованная к полу так, словно являлась машиной для убийства. Агент немного саркастично выгнула бровь, хмыкнув себе под нос снова и продолжила допрос.       — Вы знаете, почему вы здесь?       — А вы просветите, — огрызнулась Энид. Ей уже так надоело всё это. Эти бесполезные люди, которые ради них с Уэнсдей даже пальцем не пошевелили, а стоило только попасться, так налетели, как мухи на гнилое мясо.       — Сарказм? Похвально. В такой ситуации лучше конечно же защищаться всеми доступными способами. Итак, — вампирша перелистнула дело в папке, которую принесла с собой. — Вам вменяется убийство с особой жестокостью вашего одноклассника Ксавье Торпа. К слову пару частей тела до сих пор так и не нашли. Не знаете, куда они подевались?       — Понятия не имею. Поищите на деревьях. Или в моём желудке. Хотя, там вроде бы уже искали. Точно не помню, — Энид устало прикрыла глаза, погружаясь в воспоминания, которые еще пару дней назад вызвали бы у неё приступ паники на пару лет вперёд, как тогда после столкновения с хайдом. Теперь же её это больше не волновало. Скорее она испытывала некоторое странное облегчение, хотя бы от того, что больше ей не нужно изворачиваться, притворяться и убегать, покрывая себя мишурой, дабы мимикрировать под пустоголовую веселую девушку. ----------------------------       Два дня назад.       Энид еще никогда не чувствовала себя настолько жалкой и измученной. Не помогало вообще ничего. Даже Уэнсдей, любимая ею девушка, не могла ничего с этим сделать. Она отчаянно цеплялась за неё всем чем могла, пыталась напоследок запомнить каждую её частичку, врасти в неё кожей, а лучше вообще намертво слиться воедино, чтобы никогда не отпускать. Но увы, законы физики этого мира подобные действия не предполагали в отношении другого человека.       Энид чувствовала, как с каждой секундой жизни в ней становится по капле меньше. Ей казалось, что когда наступит завтрашний день, её просто не станет, словно никогда и не было. Чего уж греха таить, после случая с ухажёром от другой стаи и слетевшей с катушек Уэнсдей она даже задумалась о том, что всё можно закончить очень быстро и безболезненно для всех, если её просто не станет. Все проблемы были из-за неё, все беды. Она словно проклятая, пачкала и портила абсолютно всё, до чего касалась. Ей было омерзительно противно даже думать о том, что её жалкая жизнь вообще стоит хоть чего-нибудь. А когда всплыли подробности решения стай по этому вопросу, то она и вовсе мечтала о том, чтобы просто перестать дышать.       Так плохо ей не было никогда. Всё рушилось буквально на глазах. Её дом, друзья, Невермор, счастливые воспоминания и робкие планы на будущее. А самое главное это то, что она кожей чувствовала, как Уэнсдей буквально загибается рядом с ней с каждым прожитым часом. Уверенная осанка пропала, а глаза потеряли весь свой блеск, когда они обе поняли, что уперлись просто в непробиваемую стену. Энид пыталась. Видят боги, она искренне пыталась хоть как-то придумать, как жить дальше, и поддержать свою девушку. Но все её шансы блекли с каждой пройденной минутой, звонком от родителей, сообщением от друзей. У них не было выхода. Не осталось ни одного шанса. И всё, что ей пришло в голову, это пожертвовать собой, ради того, чтобы её любимая грозовая тучка и чудесные Аддамсы старшие не пострадали. Ей было очень и очень мерзко, что собственная семья использует её как товар, но она готова была вырвать себе язык и терпеть. Возможно даже родить пару детей, лишь бы их оставили в покое. От этих мыслей её тошнило, в горле вставал ком, а в желудок не лезло вообще ничего. На нервной почве организм будто сошел с ума, и даже после стакана воды ей становилось плохо. Энид никогда не была сильной, она не умела держать бушующие в ней эмоции под контролем, а потому вылакала все глаза, молилась до хрипоты своей маленькой чёрной богине, лишь бы та не подвергала себя опасности. Лишь бы жила.       Честно говоря, ей было до одури страшно. Мозгом она понимала, что поступит верно, сдавшись семье, отгородит, как может Уэнсдей и её чудесных родителей от мести стай. Но ей было страшно. Она не хотела быть вещью. И мысли её все время возвращались к окну в их комнате. На руках не успевали заживать раны от когтей, которыми она непроизвольно вцеплялась в собственные предплечья, как появлялись новые. Регенерация оборотней была и благословлением, и проклятием одновременно. И если честно она даже не была уверена, что падение с такой высоты точно её убьёт. Но каждый раз. Когда она переводила взгляд на Аддамс, она понимала, что просто не может так поступить. Может быть пройдут года, но был шанс на то, что они смогут быть вместе. Хоть как-нибудь, когда-нибудь… Внутренний волк Энид выл без остановки от горечи, застрявшей где-то в лёгких. И больше всего её пугало в этой ситуации то, что она не только не могла ничего сделать, она даже не имела на это права. Казалось, что весь мир ополчился против них двоих. Что вообще значили её девятнадцать лет жизни? Зачем она появилась на свет? Почему абсолютно всей семье, в которую она верила до последнего, было плевать на то, что с ней будет? Синклер искренне пыталась ненавидеть, чтобы разделить эту тяжелую ношу с Уэнсдей, но никак не могла этого сделать. Она понимала, что они обе сейчас ходят по лезвию бритвы над пропастью, когда одно лишнее движение, и сорвутся обе. И вопрос состоял только в том, кто оступится раньше. Она или Уэнсдей.       В ту ночь, не выдержав напряженных нервов, они крупно поругались, и, хлопнув дверью напоследок, Уэнсдей ушла. Энид сидела на полу и несколько часов, пялясь на закрытую дверь, и не находя в себе ни сил, ни эмоций, хотя бы встать. Её накрыло опустошением и апатией, полным безразличием к себе, к миру и даже к чёртовой, любимой до дрожи, Аддамс. Взгляд помутневших голубых глаз снова упал на окно, за которым шёл дождь.       Она пришла в себя на земле где-то под балконом их комнаты. Спину нещадно ломило, кости с хрустом вставали на место, а дождь всё лил сверху, словно насмехаясь, смешивая её кровь с грязной водой. Она кое-как смогла сесть, опустошенным взглядом смотря на такие непоколебимые и безразличные стены Невермора, которые раньше казались родными и сулили ей обещания безопасности и теплых дней. Всё это сейчас потеряло краски, стало блеклым, как выцветшая киноплёнка. Энид кое-как встала, обернувшись и осмотревшись по сторонам. Боль была приглушенной настолько, что она не замечала разницы ни в ней, ни в шуме дождя. Возвращаться в комнату с позором она не хотела. Какая глупость. Даже умереть у неё не вышло. Ну что за неудачница. Проще было упросить Уэнсдей убить её собственноручно… Но она не могла даже заставить себя это сказать. Аддамс и так было плохо. Настолько, что она закрывалась в себе, словно теряя всякую связь с окружающим миром, не слыша ни звука, не видя ни единого цвета. Как и сама Энид.       Она хмыкнула себе под нос, направляясь в лес. Холода оборотень не ощущала, она просто брела куда глаза вели. И в какой-то момент с отупелым удивлением стояла и моргала рядом с мастерской Ксавье. Там горел свет. Энид не хотела видеть лицо художника, слышать его голос, так же, как и всех остальных. Она намеревалась уже уйти прочь, когда чуткий слух оборотня уловил странные звуки из мастерской. Чуть нахмурившись, она оглянулась на грязные стекла, за которыми брезжил свет. Из-за дождя она плохо слышала и почти не чувствовала запахов, а потому подошла ближе, чтобы заглянуть в окно. Когда глаза привыкли к освещению, она смогла рассмотреть, что происходило внутри и замерла на месте, ощущая, как к горлу подкатывает тошнотворный ком.       То, что Торп умел оживлять собственные картины знали все. То, что к этим оживлённым рисункам можно было даже прикасаться, тоже было известным фактом. Но она никогда, ни при каких обстоятельствах не думала, что этот ублюдок упадёт так низко, что будет удовлетворять свои низменные потребности, буквально насилуя втихаря оживший рисунок Уэнсдей. Слышные ритмичные шлепки и тихое мужское постанывание послужили последней каплей. Синклер упала в грязь, и её желудок снова вывернуло желчью. Это было настолько отвратительно, что внутри неё скрутило все органы от спазмов. Воющий от тоски доселе внутренний зверь за считанные секунды пришёл в бешенство, когда до её мозга наконец добралось полное осознание картины, которую она только что увидела.       Кости с хрустом начали перестраиваться, в горле заклокотал разъярённый рык, когда зубы сменились на длинные клыки. Она не принимала, но краем сознания понимала почти всё. И семью, и обстоятельства, и Уэнсдей. Но это… Это она принять не могла. По её венам, под обрастающей шерстью кожей, вспыхнула животная ярость. Как какой-то ублюдок вообще посмел даже подумать, даже мечтать о том, чтобы прикасаться даже к нарисованной версии её девушки?! Глаза застелил кровавый туман животной ярости, и она в один прыжок добралась до дверей в мастерскую, выбив хлипкое дерево одним пинком. Всё что она успела разглядеть — это красное, потное и перекошенное от ужаса лицо того, кого она искренне раньше считала другом.       Энид помнила, смутно, но помнила, как разрывала художника на части, как вырвала клыками ему горло с треском ломающихся позвоночников, как вспорола ему живот, вытаскивая на свет мастерской внутренние органы. Она помнила это. Помнила мёртвые перепуганные глаза, помнила, как закинула его оторванную голову в огромную банку с чёрной краской, она помнила, как разнесла на щепки крохотный сарайчик, утопив в дожде, грязи и крови все художества этого отброса. И помнила, как ее что-то больно ударило, пустив ток по венам, как запустилась обратная трансформация и она осталась голой лежать в грязи и крови, в окружении светящих ей в лицо фонариков и громких голосов полицейских. Но единственное, что она тогда помнила еще чётче, так это чувство удовлетворения свершенной местью. ----------------------------       Энид открыла глаза, всё еще лежа щекой на холодной поверхности металлического стола. Кажется, она ненадолго отключилась из-за общего состояния организма. Агент терпеливо на неё смотрела, подперев щеку рукой.       — С пробуждением, спящая красавица. Сон у тебя какой-то короткий. Всего семь минут длился. Ты даже ногой сучила, как собака. Знаешь, это даже мило. Но давай всё-таки закончим это, и тебя уже отведут поспать.       — Отвратительно… В плохом смысле этого слова, — Энид криво усмехнулась, приподнимаясь и пытаясь держать тяжелую голову ровно, фокусируясь взглядом на лице агента.       — Итак. В сухом остатке вас с поличным поймали на месте преступления, так что никаких адвокатов здесь не понадобится. Анализы содержимого желудка тоже подтвердили факт нападения на человека и каннибализма. В общем и целом, по законам оборотней вам приписывают кровную месть, как облегчающее обстоятельство. На это подал апелляцию ваш отец, как нынешний представитель стаи из Сан-Франциско. Однако есть нюанс… — она подняла взгляд красноватых глаз поверх очков на блондинку, что выглядела сейчас так, словно вот-вот снова потеряет сознание. Вампирша вздохнула решив больше не тянуть. — Нюанс состоит в том, что Ксавье Торп, является хоть и внебрачным, но признанным сыном Винсента Торпа, а тот уже подал жалобу и требует вашей смертной казни. К его разочарованию, дело ведется на территории штата Вермонт, так что ни о каком электрическом стуле речи не идет. Да и отягчающие обстоятельства в адрес его сына были доказаны. Следствие нашло несколько улик, несмотря на то, что вы отлично постарались, разнося там всё в труху. Анализы тоже были подтверждены, так что пока вы будете находиться в тюрьме, вам ничего не грозит. Но вот по выходу на свободу, боюсь вас будет ждать месть этого ушлого старикашки…       — Просто великолепно. Еще и лучший в мире иллюзионист объявил на меня охоту… Чёрт, Уэнс бы понравилось, — волчица шумно выдохнула, разминая затекшие руки и саркастично хмыкнув себе под нос.       — Вы имеете ввиду Уэнсдей Аддамс? Я не хотела бы распространяться, но вы вообще в курсе, что ваша девушка в упор расстреляла вашу мать из дробовика с серебряной дробью?       — В её духе была бы рапира, если честно. Но да, я в курсе, — Синклер устало зевнула во все клыки так, что даже челюсть слегка хрустнула, а агент напряженно усмехнулась.       — Вы прям как Бонни и Клайд. Разве что без денег, — произнесла агент, вставая со своего места и убирая документы обратно в папку. Она задумчиво потерла подбородок и затем очень тихо произнесла, так чтобы её услышала только оборотень. — Вам назначено семь лет. Обеим. И наши общие друзья сделали так, что вы проведете это время вместе. Я надеюсь, что вы не перевернёте тюрьму вверх дном и сделаете свои выводы.       — Спасибо, — тихо ответила Энид, чуть криво улыбаясь. Она знала, что примерно так всё и должно было закончиться. Да, впереди её и Уэнсдей ждали семь лет заточения, но что это было такое по сравнению с той безысходностью, которая их едва не утопила всего пару дней назад?

***

      — Ты знаешь… Оранжевый тебе не идёт, — сипло произнесла Уэнсдей, сидя напротив своей девушки в отделении для заключенных тюремного бронированного автомобиля. По бокам от них сидело несколько очень хмурых ребят, с оружием наготове, и в бронежилетах. Можно было подумать, словно они перевозят особо опасную взрывчатку. Хотя в каком-то смысле это было именно так.       — От кого я это слышу? С ума сойти можно, — из-под тяжелого намордника на Уэнсдей уставилась пара злых голубых глаз. Оборотней перевозили закованными так, что ни один мускул не мог пошевелиться. И Энид это уже прилично надоело.       — Mi amor, прекрати паясничать, — ласково отозвалась брюнетка, коснувшись вытянутой ногой в кандалах колена своей возлюбленной, которая в ответ хищно сощурилась, усмехнувшись. Чем заставила напрячься охранников, которые вновь сурово на них покосились. В отличие от Синклер, Аддамс была просто в своей оранжевой робе заключенного, но руки и ноги были стянуты цепями. А поскольку рукой она дотянуться до Энид не могла, то сделала это по-другому. Она мягко улыбнулась блондинке, напротив, довольно проговорив:       — Нам с тобой никуда друг от друга не деться, так ведь?       — Жалеешь?       — Нет. А ты?       — Не знаю. Могу сказать точно только одно. Через семь лет нас ждут весьма захватывающие приключения.       — Ну, к тому времени мы посмотрим, кто об этом пожалеет больше.       — Ставлю на Торпа старшего.       — Наверное даже соглашусь. Видишь ли, я не уверена, что тупые псины из стаи того ублюдка не страдают заболеванием кратковременной памяти.       — Уэнс… Я тоже тупая псина, если исходить из твоих слов, — Энид утробно зарычала, нахмурившись.       — Нет, mi corazón, ты идеальна. Этим псинам до тебя так же далеко, как нашему президенту до демократии.       — Хах… Ладно. Через семь лет посмотрим.       — Поживём, любимая… и увидим.