Антихрупкость

Он выстрелил. Юрка действительно в него выстрелил. Доказательство этого жжет плечо пулей, застрявшей в мягких тканях. И, если бы их обоих буквально не трясло от того количества наркотика, циркулирующего по внутренним системам, труп Кости бы уже остывал. Потому что Смирнов, со всеми его медалями и первенствами по стрельбе, не мажет. А после всех кротовьих заданий — автоматически целится на поражение. В этот раз так и целился. Просто промазал. Это (и потеря крови) заставляет стремительно трезветь после наркотика. — Где у тебя хоть какой-нибудь тазик? — спрашивает Смирнов, мечась по квартире. — И чистые полотенца? Костя, прижимая целую руку к ране, обмотанной кое-как, лишь бы остановить кровь, неопределенно кивает в сторону кухонной части квартиры. Хуже всего то, что он тоже спустил курок. Только с его стороны выстрела не раздалось. И это — тоже своего рода везение. Они оба, получается, сегодня родились заново. Пускай Костя и не очень представляет, как адаптироваться к миру, где они со Смирновым чуть не перестреляли друг друга. Как-то, конечно, адаптируется. Но какой ценой. — Про пинцет даже не спрашиваю, найди мне хотя бы ножницы, — продолжает Юра свою бурную деятельность. Костя ведь знает, что он во внутренних карманах своего плаща точно успел унести несколько пачек с банкнотами. По-хорошему, на него бы сейчас прикрикнуть и велеть эти карманы вывернуть. Но язык не поворачивается. Из-за блядского этого курка, спущенного собственным пальцем руки, сейчас немеющей за счет перетянутого кровотока. Костя падает на диван. Юра находит в квартире все, что ему требуется. — А Игорь?.. — вспоминает Костя. — Прокопенко увел с собой, — напоминает Смирнов. — В порядке твой Игорь. В относительном. — В относительном? — Ему бы к психологу походить. Если бы твоего пахана у тебя на глазах подстрелили, брат, тебе бы нормально было? Костя бы пережил. И Игорь переживет. Мужики со многим должны справляться самостоятельно. Как с обидчиками, так и с психологическими травмами на фоне потенциальной потери близких родственников. Опять же — Игорь знает, что у Кости такая работа. Сегодня благодаря ему на улицах стало еще немного безопаснее. Для Игоря — в том числе. Сегодня он мог бы лежать на пыльном полу вместе со Смирновым, истекая кровью. Они могли бы помирать вдвоем, как юные шекспировские любовники, потому что оба приняли смертельно неверное решение. Костя понял, что это неправильно, в ту же секунду, в которую спустил курок. Но было уже поздно. Пускай им обоим и повезло. Возможно, все дело в том, что они совсем не юные и даже не любовники. Хотя и попытка, целая одна, была. На свадьбе Прокопенко под изрядным градусом им сорвало клапаны и они в какой-то ресторанной подсобке яростно целовались. Но ни во что это не вылилось, потому что, приняв решение продолжить свой «банкет», они все равно до него не добрались. Костю тогда перехватил, кажется, Федя, а Юра отключился за ресторанным столом, решив догнаться на дорожку. В тот раз Костя просто сделал вид, что ничего не помнит. И не исключает того, что Юра, в свою очередь, ничего не запомнил на самом деле. — Куртку сними, — командует Юра. Костя кивает. Снимает. Поворачивает голову, чтобы видеть все, что тот будет делать с его ранением. Будто не доверяет. Юра сосредоточенно смачивает полотенце в воде. Затем его край прикладывает к ране. Костя шипит — вода холодная. Смирнов не позаботился о том, чтобы ее прогреть. Впрочем, достаточно вообще того, что он пытается с этим что-то сделать. Костя не обольщается. Он сейчас здесь, а не в приемной скорой помощи с нормальными врачами, знающими, что они делают, как раз из-за Юры. Беретты у него не зарегистрированные, несмотря на то, как активно он ими светит даже в отделении. Об этом, как и о желании Юры заграбастать себе деньги с места преступления, он узнает этим же вечером. Объяснить, почему один сотрудник милиции стрелял в другого сотрудника, да еще и из незарегистрированного оружия — сложнее, чем стиснуть зубы и какое-то время перетерпеть. — Спирта я у тебя никакого не нашел, — говорит Юра, когда заканчивает с промыванием раны. — Так что ножницы де-дезинфицировать буду огнем. И именно это делает — достает зажигалку, проходится по лезвиям огнем. Усердно, собранно. Костя нечасто его таким видит. — Закуси что-нибудь, — советует Юра, закончив с дезинфекцией. — Я вытерплю, давай, — говорит Костя. — Я выносливый. Юра смотрит на него, как на идиота. Это Смирнов-то. — Язык прикусишь. Понимаю, ты можешь оружием перед мордами товарищей и без языка размахивать. Но для того, чтобы объясниться с сыном, он тебе еще пригодится. Не Юра тут ранен. — Дай сюда ножницы, — шипит Костя. — Сам эту пулю достану. Смирнов, однако, не прогибается. Он сворачивает рукав куртки Кости в жгут. И этим жгутом тычет ему в лицо. — Закуси, — настаивает он. Костя понимает, что сил на то, чтобы препираться, у него уже не находится. Все вытекают с кровью из раны. И он все-таки жгут из рукава закусывает. На лице Смирнова же проявляется торжествующее выражение, которое Костя встречает ответным мрачным взглядом. Жгут действительно идет на пользу, как только кончики ножниц врезаются в его тело. Костя жмурится и не сразу замечает, как начинает выть, пока Юра выковыривает из него смятую пулю. Слезы у уголков глаз собираются естественным путем. Костя отворачивается, чтобы проморгаться. Вытащенная пуля с металлическим звуком падает на деревянный пол, потому что Юра с ней явно не собирается церемониться. Словно она должна напрочь покинуть его личное пространство — с глаз долой. — Да-аа, — тянет Юра, рассматривая освобожденную от пули рану. Костя расцепляет зубы и выпускает из них курточный жгут. — Что «да»? — спрашивает он. — Штопай давай. — Ты что, сломаешься, если скажешь «пожалуйста»? — поднимает на него взгляд Юра. Может и не сломается, но точно засбоит. Он сейчас в слишком уязвимом положении, чтобы разбрасываться просьбами. Юра, естественно, никаких «пожалуйста» и не дожидается, а просто начинает снова проходиться мокрым полотенцем по ране, смывая кровь, сочащуюся после извлечения пули. Иглу, простую швейную, Юра также дезинфицирует зажигалкой. А после нелепо замирает, понимая, что нитки — тоже швейные — продезинфицировать не получится. Этот его мыслительный процесс становится очевиден, потому что Юра переводит взгляд с зажигалки на катушку ниток и обратно. — Шей, — говорит ему Костя, чтобы подтолкнуть к действию, понимая, что у Юры в голове происходит коллапс. — Может, еще раз повезет. — Давай замотаем и я за каким-нибудь спиртом схожу, — предлагает Смирнов. — Шей, — повторяет Костя. Может, потом он и пожалеет об этом, если вдруг начнется какое-то заражение. Просто прямо сейчас действительно нет сил больше ни на что. Костя закрывает глаза и сцепляет зубы, когда игла прокалывает его кожу. То ли это выходит не настолько больно, как вытаскивание пули, то ли он уже адаптируется ко всему, но выть точно больше не хочется. Наконец, пока нить аккуратно проходит через его плоть, он снова решает посмотреть. Но не на собственную руку, а в лицо Юры, на котором застывает небывалая сосредоточенность. Наверняка бросает сейчас на это все свои мыслересурсы. Это отзывается внутри Кости противоречиво болезненной нежностью. — Юр, — начинает Костя. Старается обращаться даже чуть мягче. — Мы оба были в неадеквате, — обрывает его Смирнов. — Извинишься потом. Когда действительно будешь иметь это в виду. Непривычно и больно смотреть на то, как уголки губ Юры даже не дергаются в улыбке. Будто он пережевывает внутри себя какую-то неприятную новую реальность, с которой остается только по-настоящему смиряться. Боль становится все более и более привычной, пока рана уменьшается под руками Юры. — Прости за то, что направил на тебя оружие, — все-таки говорит Костя. Юра завершает последний стежок и вскидывает подбородок. — Не слишком часто тебе приходится извиняться за такое в последнее время? — прямо спрашивает он. — Я не хотел стрелять. Ни в Федю на допросе, ни в Юру. Прокопенко он стволом просто затыкал. Юру — запугивал. Настоящего желания выстрелить в кого-то из друзей не было. А были — проклятый недосып и психоактивные вещества. — Первое правило обращения с оружием — никогда не поднимать его, если не намереваешься действительно выстрелить, — говорит Смирнов. — Хоть в мишень, хоть в человека. — Я не первый день со стволом, — возражает Костя. Потому что признавать, что Юра, шебутной и спиздивший часть наворованных Анубисом денег, прав, Косте не хочется. Для этого над собой нужно сделать слишком невероятное усилие. И признаться самому себе в том, что он — мудак. Что даже его моральные рамки — мудаческие. — Как хочешь, — Юра передергивает плечами. Он, вообще-то, не то чтобы часто спорит. Разве что на что-то, а не вот так. Предпочитает сворачивать, а не продавливать, как это зачастую делает Костя. Юра накладывает на зашитую рану повязку, затем ополаскивает в том же тазике, вода в котором окрасилась красным, руки. Небрежно стряхивает их и поднимается, явно не собираясь задерживаться с Костей дольше. Костя наклоняется, чтобы подобрать пулю. И протягивает ее Юре. — Забери, — предлагает он. — Оставь себе, — отзывается Юра. — Как сувенир. Или как улику. Они оба это понимают. Просто Юре хватает ума не обрисовывать это вслух. А Косте должно хватить трезвой порядочности, чтобы никогда этот «сувенир» не использовать, что бы там не шло вразрез с его моралью. Подавиться он этой моралью может, вот что. Костя поднимается с дивана, уже почти инстинктивно зажимая ладонью перевязанную рану. — Юр, останься, — предлагает он. — Я тебе диван освобожу. Сам на кровати Игоря поспит. А предложить другу не сваливать под ночь — меньшее, что он может сделать после того, как наставлял на него пистолет. Словить пулю и освободить диван — вот и вся его реакция. Юра колеблется, цепляет пальцами провод, соединяющий телефонную трубку с аппаратом, разместившимся рядом с прихожей. Напряжение селится в каждом его движении. — Чтобы на утро паковать было удобнее? — спрашивает Юра, усмехаясь совсем невесело и оборачиваясь на Костю. — Да что ты, в самом деле. Я, вообще-то, в отпуске. Это, вообще-то, не к месту. Но Костя не привык к тому, чтобы все было так. Напряженно, натянуто. — Когда утрясется вся шумиха и к нам приставят новое начальство, я напишу заявление по собственному желанию, — сообщает Юра. — Можешь аб-абсолютно не беспокоиться за честь мундира. Да что он, в самом деле. — И куда? — в голосе Кости наверняка сквозит растерянность. Понятно, на самом деле, куда. Напрямую в то самое пекло, в котором и так жарится — на обломках подбитых Анубисом империй помогать выстраивать свои. Ну, или в частную охрану, если остатки совести поднимут внутри него бунт. — Это все не мое, п-понимаешь? — почти захлебываясь объясняет Юра, при этом не отвечая на вопрос. — Ментура — не мое, рапорты все эти, бумажная волокита. Не мое. Не могу я больше с этой бюрократией. Да и с тобой, таким правильным. Ты — тоже не мой, Гром. Спасибо, что не сдал сегодня, я в долгу не останусь, но как есть. Но и не появится больше рядом — это Юра как-будто подразумевает между строк. Пока Костю душит понимание того, что его это ни черта не устраивает. Они друг друга и так сегодня чуть не потеряли. Надо просто немного подкрутить систему ценностей. Хлопнуть по ней кулаком, как по телевизору, когда начинаются помехи. Костя это как-нибудь переживет, не такой уж он и хрупкий. Может проявить и чудесную гибкость. Пускай и только сейчас, когда от наркоты Анубиса его отпускает. Костя приближается к Юре, пересекая квартиру в несколько широких шагов, которые для него — все равно что последний рывок. Смирнов вскидывается так, словно ожидает, что ему сейчас прилетит. Доверие между ними рушится, как Берлинская стена. Порывисто обнимая Юру одной, здоровой, рукой, Костя не надеется на то, что сможет это доверие как-то восстановить. Они, по итогу, оба хороши. Но оба живы. — Юр, останься, пожалуйста, — уже просит, а не предлагает Костя. Какие-то уроки он еще способен извлекать и усваивать. Потому и вытряхивает из себя это «пожалуйста». Юра в его объятиях еще более заметно напрягается. Это напряжение ощущается и тогда, когда он ответно смыкает руки на поясе Кости, а лбом упирается в его плечо. Оно никуда не уйдет, останется с ними вязкой тенью. — Только на сегодня, — соглашается Юра. И оба они понимают, что дивану придется выдержать двоих.