Проклятие Даламара

Даламар всем нутром чует, как бурлит, клокочет, вздувается опухолью Бездна под ногами, распухает, как пиявка, налакавшаяся крови. Выброшенными на берег медузами трепыхаются кошмары над трупом мага. Почуяв неладное, завыли глубоко под землёй протяжно и жалобно исполинские твари. Даламар закрывает глаза, но и сквозь веки просвечивает красное месиво, которое взбухает, кипит и вот-вот лопнет, словно гнойный нарыв. Дыши, Даламар, дыши. На выдохе он со странным спокойствием обнаруживает, что всё-таки это не иллюзия, не кошмар и не смерть.

***

Он остался совсем один. Он и Бездна, которая дышит тяжело, мечется, бьётся о стенки мира, как загнанный в угол последний дракон. — Драконёнок, — поправил его мысли рассыпающийся серебром голос. Лунитари ступила мраморной ножкой в Преисподнюю, будто бросила в пламя одежды новобрачной. Мертвенно-божественное тело отбросило огненные блики, отражая нестерпимую рыжину её волос. — Это драконёнок, рождённый в магме материнского лона, лишь один из всех вскормлённый молоком из груди богини, приговорённый к вечной жизни и службе мироустройству под началом той, что для людей — Всебесцветная, а для него — Единственная. — Теперь её нет. Твоими стараниями, — заметил Нуитари, смоляным шлейфом волос и острыми скулами напоминающий мать. Едва материализовавшись во всём своём естестве рядом, бесстыдно рядом с сестрой, он бросил взгляд на окаменевшее тело. — Я бы и сам это сделал, если б так можно было, но меня, хах, да и никого, она не подпускала так близко. У матушки был поганый характер и полное отсутствие материнского инстинкта. Не спорь, Луни, это женская солидарность в тебе говорит, а меня, на минуточку, она использовала как донора магии для своих людишек-жрецов! Но да, да, ты права, этот мир должен продолжать служить равновесию. Ему нужен хозяин. — Согласен, — из прорехи в пространстве вышагнул среброволосый старец в белой мантии, обвёл взглядом брата с сестрой, облачённых в одни каскады своих волос, и тоже скинул с себя балахон вместе с возрастом. — Солина-ари, — протянул довольно Нуитари, — Ну ты-то куда, покровитель светлой магии! Лунитари хохотнула. Солинари поморщился: — Это смертным так важны форма, ритуалы и цвет мантий. А здесь, насколько я понимаю, перед нами уже не совсем смертный. Бог светлой магии приблизился к Даламару, изучая его. — Даламар Арджент из Сильванести, заклеймён как тёмный эльф за занятия запретной магией. Единственный ученик Рейстлина Маджере. Шпион Конклава магов. Шпион Маджере. Шпион богини Тьмы. Ручному зверьку Маджере удалось перегрызть глотку Такхизис. Любопытно, — повернулся к брату, — Твой? — И как ты догадался? — Сарказмируешь? — Каламбуришь? Лунитари закатила глаза, выскользнула из рук тёмного бога, подошла вплотную к Даламару, обдав его вековечным сиянием и тяжким духом увядающих гвоздик. — Времени нет, а этому миру нужен хозяин, — и это ты, Даламар Арджент. Поздравляю, если угодно. А теперь можешь стать богом Тьмы. Даламар невидящим взглядом проследил за её рукой, указывающей на окровавленную корону в ногах Такхизис. Лунитари провела ладонью по его щеке, стирая оцепенение. Кожа её оказалась обжигающе ледяной. Совсем не такой, как той, другой, живой, с мотыльком, бьющимся в запястье. — Слышишь, как стучит драконье сердце? Вот-вот разорвётся. Нельзя, чтобы оно погибло. Свет и Тьма, Добро и Зло, — это всё лишь слова, понимаешь? Нет ничего абсолютного, нет никаких идеологических крайностей, есть только система. Система, которая регулирует всё мироздание. Испокон веков она была, есть и будет. Так надо. — Кому надо? — Даламар не узнал свой посеревший голос, поднял глаза на богиню нейтральной магии и повторил: — Кому это надо? — Всему миру, глупенький, — удивлённо улыбнулась Лунитари, словно объясняла трёхлетке, почему трава зелёная. — Ты же прекрасно знаешь, что он существует только потому, что боги поддерживают баланс. Где-то убыло, где-то прибыло. Да, мы бессмертны, но если случаются, кхм, казусы… — То освободившееся место должен занять преемник, — закончил Нуитари. — Иначе эта часть мира не выживет, а Бездна во главе с богом Тьмы, вроде как, нужна для равновесия. Баланс, знаешь ли, штука трудно достижимая. Он, шутовски балансируя, прошёлся по невидимому канату, спрыгнул, по-мальчишечьи прокрутился в воздухе и приземлился в паре сантиметрах от Даламара. — Не ссы, сын мой, — полоснул плутоватой улыбкой, которую нахально позаимствовал из его же мимики. — Я буду тебя направлять. — Мы будем тебя направлять, — поправил брата Солинари, — Ты, Даламар, будешь править под нашим началом, пока, конечно, не окрепнешь и не встанешь на ноги. Даламар обвёл богов взглядом и ему до тошноты захотелось оказаться далеко-далеко отсюда. Упасть отяжелевшей головой на жреческий подол, примкнуть к разгорячённому лицу открывшиеся для него ладони. Он так ясно, так пронзительно вдруг ощутил тонкий, знакомый до боли в висках аромат. Словно под носом кто-то растёр нежную смоковную траву и выжал млечный сок из корневища, и сок обратился на коже пальцев терпким пеплом. Этот запах въелся в его кости, тело, рецепторы. Глубже проклятия, ярче поцелуя, пленительнее даже магии. Кровохлёбка — от боли телесной. Веролист — от боли душевной. Его волос коснулось дыхание, и тогда он обернулся к ней. — Я запомнил. Видишь, я всё запомнил. Он упрямо сморгнул, чтобы видеть её неразмытой, непотерянной, немёртвой. Ему так хотелось закричать, забиться в дальний угол, загородиться подолом белого одеяния от всего мира и приложить её ладони к груди: «Ты — моё проклятие, Крисания. Только моё. И от него я не хочу избавляться». Хотелось утонуть в этом сладком мороке, в вязкой трясине несбывшегося чуда, но перед этим ему нужно было что-то сделать. Что? Даламар вздрогнул от бездыханного нечеловеческого шёпота над ухом: — Я в тебе не сомневался, — Нуитари весело хлопнул его по плечу, не соизмерив силы. Но Даламар даже не заметил, как рухнул на колени от тычка божественной силы, не заметил, как благословение приняло удар этой силы на себя. Лунитари ошалело уставилась на брата и взорвалась, словно всё время копила эту злость: — Ты в своём уме?! Забыл, что твоё прикосновение со смертными делает? Если мы по твоей вине без бога Тьмы останемся, я тебя мордой в эту корону, как кошака в дерьмо... — Не вопи, забыл, — нервно огрызнулся Нуитари, демонстративно стряхивая пылинки с мантии Даламара. — Да вы гляньте, он у нас крепкий! — Поторопимся, — напомнил Солинари, провожая глазами стекающие с нёба Бездны ручейки сукровицы. — Этот мир стал слишком рыхлым, слишком опасным. Даже для нас. Или мы его возьмём на короткий поводок, или он нас. Не до церемоний. — Уж прости, дружище, короновать тебя не буду, — Нуитари развёл руками, с опаской косясь сквозь прорези чёрных волос на корону. — Хоть и охоч я до всяческих пафосных деяний, но нам до чужих божественных цацек — ни-ни, — разбожествление. А мне вечность моя ещё дорога. Так что сам. Даламара словно оглушили. Не в силах видеть никого, кроме неё, он бы выпил её взглядом, боясь только одного: моргнуть и снова потерять. Глаза у Крисании умеют улыбаться нездешней голубизной так, что в них тает её вечная мерзлота, в ней тонет Даламарово горе. Он дёрнулся, как от падения во сне, когда Нуитари встал между ними. — Чего ждёшь? Останови это! Он рассеянно посмотрел на бога, которому присягнул, и на мёртвую богиню, которой обещал преданность. Он опустился на колени перед короной, усеянной самородной смертью. И тонкая ладонь легла поверх его руки, и голос этот по-прежнему позвучал мягко, но твёрдо. — Не надо, Даламар. Это тебя погубит. Нельзя в такой злобе жить, не жизнь это. А ты живи, Даламар, живи, пожалуйста! Он не сдержал дрожи, которая разрядами ударила от позвоночника, когда услышал, как она выцеловывает его имя. На мгновение разрешил себе прикоснуться губами к её пальцам, баюкая в ладони ладонь. Тёплая, пульсирующая, задохнуться какая близкая. Но нельзя. Не сейчас. Дыши, Даламар. — Прости, лучик. Он был уверен, что не сможет. Но каким-то резервным усилием воли, большим, чем его возможности, отпустил призрачную руку и рывком, чтобы не дать себе отступиться, поднял с пола корону Такхизис. Она потянула руки к земле, словно всё в ней возжелало вернуться в утробу магмы. Ожила, расплавилась, изогнулась червонная лава, предчувствуя нового бога. Диадема с вязью пяти драконьих клыков в руках Даламара угодливо перетекла в низкий эльфийский венец с обсидиановыми зубцами, болезненно напоминающие стрельчатые окна Палантасской башни. Даламар почувствовал, как Бездна приглядывается к нему, как бесцеремонно лезет руками под ворот, как надкусывает душу, соскабливает мякоть, пробует на вкус, и — как этот вкус ей нравится. В последний раз он обратился к богам, давя в себе желание броситься к той, что стоит сейчас за его спиной и — он откуда-то знал это, — верит, что свет в нём победит. — Бог Тьмы властен над всей Бездной? Он один? Троица переглянулась. — Это так, — неохотно подтвердил Солинари. Он хотел что-то добавить, но Даламар уже не слушал, он занёс корону над головой. Лунитари вдруг глянула дико. — Нет! — выдохнула и бросилась к нему. Братья замешкались, но всё же скользнули наперерез и перехватили её в шаге от цели. Зрачки Лунитари расширились. В них отражался новоявленный бог.