Bubbles

      Прозрачные занавески, невесомая материя, которая легко подхватывается слабым ветром, льющимся ненавязчивыми тонкими потоками из открытого окна. Белый свет, падение светящимися изломанными прямоугольниками на стены и пол, под углом преломления, под смещение часовой стрелки, и, вместе с ней, положения солнца на небе. Три часа и вечер, который вот-вот нахлынет оранжевым заревом, распадаясь красным золотом в тени. У Сонхва комната на солнечной стороне. У Сонхва солнце уже путается в его розовых волосах, и Хонджун вообще и почему-то совершенно не удивлён. Небольшие полки на стенах, белый стеллаж, слишком большое количество книг – прочесть их все к своей неполной юности кажется немного невозможным и впечатляющим. Сонхва тоже… Только если не немного.       Они сидят рядом, но кровать не кажется той надёжной опорой, на которую можно вот так усадить неловкость. Она прогибается, гнётся, качается под ними, и есть подозрение, что матрас тут наполнен водой, а не всеми этими ортопедическими слоями натуральных наполнителей. Ошибка на ошибке. Собственным впечатлением и подозрением, что что-то тут наверняка пойдёт не так, и Киму вообще не стоило сюда сегодня приходить. Привыкать к Сонхва за этот учебный семестр вообще не стоило, как и соглашаться в качестве компромисса на те изначально не сулившие ничего хорошего «занятия после школы». Они, как и полагается, не только переплюнули все ожидания, но и создали ещё больше проблем.       Сонхва с самого начала показался тем, с кем нельзя быть беспечным и оставлять предупреждения в собственной голове без внимания, но Хонджун никогда не отличался чем-то таким сложным, как понятие прозорливости. Даже если бы перед этой ловушкой сразу вывесили огромный баннер со словом «опасно», он бы всё равно его не заметил. Просто не посчитал бы важным. Теперь, как итог, ему из всего остаётся сидеть здесь, в чужой комнате, каждая мелочь которой как ничто другое подчёркивает двойной жирной то, какой же Пак Сонхва, на самом деле. Тысячи мелких деталей, на стенах в рамках большие цветастые постеры и множество полароидов на решётчатом мудборде возле широкого синего кресла. Смотреть на сидящего напротив в этой обстановке мигающих ламп гирлянды и слишком хорошо понимать, что тут к чему. Неуверенность и обоюдные быстрые взгляды. Оставленные на столе распечатанные задания, которые Пак точно не собирается брать, а Хонджун, по правде, очень боится услышать, что же именно пошло не так. – Мне… мне не хотелось бы, чтобы ты думал обо мне плохо или как-то предвзято…       Сонхва кусает губы, ёрзает на кровати, чуть перекатываясь на своих коленях и скомкивая голубой пушистый плед под собой. Ким же теряется больше, резко не понимая, почему речь начинается с этого. Ведь «плохо» – это точно не то, что может сочетаться с человеком рядом. Что угодно другое, от синонимов ко всей этой мягкости и до оттенков света всех декоративных ламп вокруг. Сонхва во всём и в каждой мелочи, но точно не в «плохом». За это тут отвечает Хонджун. Привыкший по жизни лажать с частотой на каждый день, он знал, что рано или поздно испортит то, что завязалось между ними, и закономерность эту не нужно было просчитывать, пытаясь предотвратить. Но всему помешало одно совсем маленькое и незначительное.       То, что Хонджун проигнорировал все навязчивые предупреждения в своей голове. – Я знаю, что обо мне говорят в школе… знаю о том, что говорят в твоей компании, – усмешка, нервы, и, похоже, Сонхва даже не пытается это скрыть, подбирая слова исключительно чётко, – но я ведь для тебя не такой, правда? Ты ведь воспринимаешь это… иначе?       Взглядом на самом деле можно резать. Надломом в искривлении эмоций, которые неправильные, ненужные. Тянущие внутри волнением несвойственным, но таким. Сильным. Самому Киму ужасно хочется сказать, что он никогда не считал себя частью какой-либо компании, что уже говорить о том, чтобы он когда-то разделял чужое мнение и то, что считается приемлемым для большинства. Но правду этим всё равно не удастся скрыть. Он действительно никогда не был частью чего-то такого, что включает в себя человек, сидящий напротив. Образцовость, аккуратность. Пример подражания. Почему Пака недолюбливают в школе – вещь самая очевидная и простая. Он слишком. Идеальный. И такое никого никогда не устраивает. Хонджун же… – Не говори глупостей, – искренность даётся сложнее, когда она держится только на необходимости, чтобы верили. – Я никогда не считал тебя таким.       В памяти воспоминания разных ситуаций, моментов. Когда были задействованы первые попытки открыться, исправиться. Заткнуть «знакомому» из той самой компании его грязный рот и настоятельно рекомендовать даже не приближаться к Сонхва – это то, что запустило механизм изменений, и именно от того момента это всё уже было невозможно остановить. То самое, прозвучавшее несколько недель назад, предположение, что он, Хонджун, может быть такой же голубой, как и все многочисленные свитера Пака стало финальной чертой, после которой не осталось ничего известного ранее и понятного. Ведь собственное отрицание удавилось в горле словами не сказанными. Но отметившимися. Показанными одним чётким ударом и открывшими другим и себе, что есть то принципиальное, важное. Отличное от другого и полностью определяющее. Отвечающее на вопрос, кто же он, Хонджун, на самом деле. Социально ненадёжный, парень из бедной семьи, который выбивает своё право на жизнь всеми возможными способами, за что до сих пор и держится «на карандаше» у служб по делам несовершеннолетних. Он, презирающий всей своей попранной надеждой на справедливость вот тех всех чистых, избранных, идеальных, явно неспособен почувствовать что-то положительное к одному из них.       Вот только звучавшее в голове на протяжении всего этого семестра точно знает что-то другое. Что-то такое неотвратимо значительное, как и то, почему сердце у Хонджуна стучит сейчас так быстро. – Я знаю.       Улыбка, играющая не по правилам, нечестно. Улыбка на том самом лице, которое, вопреки всему ущемлённому с самого детства, хочется. Целовать. Касаться бережно и защищать от нападок таких, как сам Хонджун. – Ты всегда был другим… лучше, знаешь?       Улыбка на лице беззаботно-простая. Сонхва отводит взгляд к рукам, которые он всё это время держит на своих коленях, навязчиво перебирая пальцами без единой на то надобности складки мягких домашних штанов. Пряча так что-то гораздо более отчаянное, чем можно показать сразу. Скрывая это с той испуганной неуверенностью, что такое вообще возможно хоть когда-то открыть. – Но, Хонджун, то, что я хочу сказать, сделать… это точно не то, что тебе понравится.       Солнечные блики скатываются по опущенному лицу, подсвечивая профиль и контур губ. Последние закусываются изнутри сильнее, и Киму абсолютно не неожиданно хочется знать, останутся ли после на них небольшие ранки. Но произнесённые слова связывают, цепляют внимание, пуская под кожу страх. Двуспальная кровать, приятные тёмно-синие цвета постельного и пушистый объёмный плед, в котором у Хонджуна тонут руки. Он знает, что он даже выглядит в этом всём чужеродно, но даже так ему всё равно, до той же глупой отчаянности и не раз пресечённой на корню надежды, просто не хочется быть тут лишним. – Возможно, ты меня возненавидишь, – взгляд карих, который ловится содроганием. Отчаяние, отпущенное до предела, и которое топит в себе так же, как в до краёв наполненной ванной. – Но я не могу уже по-другому. С самого первого дня не могу, если быть честным.       Непонимание закрепляется в воздухе, насыщая собой его молекулы, и они словно надуваются большими мыльными пузырями, становясь объёмнее, соединяясь друг с другом и поглощая сидящих на кровати в один огромный шар страха. Вдох. Ещё одно такое же скольжение ветра из открытого окна и вздымание занавесок. Напротив двигаются по кровати ближе, и смысл всего у Хонджуна получается понимать с опозданием, восстанавливая мысли уже во всплеске резких эмоций и под стук проглатывающего удары сердца. Пузырь лопается с теми же щиплющими глаза мыльными брызгами, но ощущается это гораздо оглушительнее. – Сонхва…       Всего мгновение, и в нём тонет всё. Дыхание, ощущение чужого веса от оказывающихся на плечах рук и погружение собственных в этот длинный ворс голубого пледа. Хонджун рад утонуть в нём полностью. Хонджун хотел бы никогда не дышать чем-то другим, кроме ощущения этих губ, этого ласкающего и до дрожи неуверенного вдавливания, которое обрывают так несправедливо быстро, забирая необходимую близость вместе со сбитым дыханием и цветочным запахом своих духов. Всего одно мгновение этого тепла, а после Сонхва смотрит испуганно-сдавленно. Отстраняясь, он жмётся назад и даже так по-глупому держит руки чуть впереди себя. Глупо, до появляющейся у Кима злости к самому себе. И, конечно, видя это, это понимают неправильно. – Только не злись, пожалуйста, – сдавленно и побито, со сломами в голосе и движением ещё по кровати дальше в своей напряжённой самозащите. – Ты можешь просто уйти… Обещаю, об этом никто никогда не узнает. И, если хочешь, я больше к тебе никогда не подойду… Даю слово, Хонджун.       Первая влага, блестящая в карих глазах, и все эти загнанные попытки спрятаться от возможной агрессии. От поджатых к себе коленей и отрицательного качания головой. От отчаяния и боли, которая выплёскивается наружу. – Я знаю, я отвратителен. Просто не надо, пожалуйста. – Что не надо?       Срывается быстрее понимания, и собственный голос слышится на удивление спокойным, тогда как внутри всё дрожит под напором видимого прямо перед собой. Самое прекрасное желание. Несправедливо опасающаяся искренность. Сонхва и его чувство вины. – Бить.       Зажато и выпалено. Срывает остаточность, и в уголках глаз теперь щиплет совсем от других эмоций. Хонджуну не описать их, Хонджуну никогда не загладить жестокость чужих поступков. Но желание сделать это равноценно той необходимости, чтобы Сонхва никогда. Никогда не смотрел на него вот так. – Так было?       К счётчику необдуманных слов, для которых, скорее всего, всё-таки просто есть тут место. С молчанием в ответ это становится очевидным, но не убирает образовавшуюся грань между ними. И Ким не умеет вообще делать вот это правильно: подбирать слова и всё для них. В какой-то лучшей версии себя он бы точно смог всё исправить, не спасовал бы в начале и не видел бы сейчас слезы за упавшими на лицо розовыми прядями. У другого его была бы уже возможность перебирать их пальцами и решиться на большее. На то, что крутится навязчивой мыслью в его голове. – Мудаки.       Мигающие переливы на гирлянде становятся для него убежищем, потому что смотреть в глаза Сонхва сейчас кажется неправильным, когда всё изначально пошло не так. Видеть страх к себе в этих карих становится худшим из всего того, что Хонджун видел за свои восемнадцать лет. Трущобы, бараки, дома со стенами чуть толще картона. Безразличие родителей, калейдоскоп отбитых компаний. Деньги на выручку из незаконного оборота. И это всё как итог. На него в целом просто нельзя смотреть иначе. Такое не сглаживается. – Один, – тон чуть охрипший, но его уверенность привлекает внимание, заставляя-таки позволить себе хоть ещё ненадолго остаться тут не совсем лишним. Ким переводит взгляд на сидящего у изголовья кровати и в этот момент понимает, что больше не сможет его отвести. Ведь в чужом цепляющемся и будто до сантиметров изучающем внимании он видит надежду. – Он был один.       Тонкой выдержкой мыслей, которую не оставить уже на потом и не отмахнуться как от слишком нереалистичных фантомов, в которые верить просто безрассудно. У стены, в тёплом розовом свете ещё одной лампы, заламывая пальцы и смотря выжидающе, Сонхва не оставляет ни одного шанса на сомнение, на попытки отделить их как разного цвета и формы таблетки, которые точно нельзя смешивать. Ведь потом можно получить то, за что точно никто не согласится отвечать. Проблема на проблеме, и их со стопроцентной гарантией не станет меньше. Оглядывая чужое лицо с этими мягкими притягивающими формами и повторяя каждый изгиб по памяти, Хонджун не хочет, чтобы право на это желание было только у его лучшей версии себя, и он не хочет, чтобы трусость и растерянность в самоопределении его реального заставили бы его потом пожалеть. Почувствовать что-то к Сонхва – это лучшее, что могло с ним случиться, и, если чему-то и придётся за это отвечать, то он знает.       Во всём будет виновато то сердце, которое Пак ещё тогда нарисовал на курилке. – Знаешь, меня всё это время интересовал один вопрос… Но, мне кажется, что я с самого начала уже знал на него ответ, – Хонджун усмехается и, проводя взглядом по всей комнате, надеется догадаться и найти нужное сразу. – Мне сразу показалось странным то, что ты ничего не сказал дисциплинарному комитету против наказания и всех этих отсидок в школе после уроков… В плане, ты ведь даже не курил тогда. Ты, вроде как, вообще не куришь.       Реакция Сонхва улавливается периферийным, но она только подтверждает те догадки, которые всего-то несколько месяцев назад были для Хонджуна лишь полным бредом. Теперь же, следуя скорее интуитивно, помня только, как быстро в первый раз Пак выпроваживал его из своей комнаты, всячески загораживая собой свой письменный стол, он видит общую картину гораздо шире и, сумев немного изучить Сонхва и его повадки за всё это время, даже знает, что и где следует ему искать. Поднимаясь с кровати, он целенаправленно подходит к тому самому столу, на котором с момента, когда он тут был в последний раз, успела появиться надстройка с небольшими полками, заполненными уже множеством блокнотов и тетрадей, которые расставлены в строгом соотношении с цветом. И у Сонхва всё так – незначительное имеет большее значение, чем кто-либо сможет подумать. Но Хонджун думал очень долго. Каждый вечер в добавок к внутренней ссоре с самим собой и желанием, чтобы весь тот бред, который навязчиво атаковал его сознание при каждом взгляде на Сонхва, оказался правдой.       Длинный, скрытый узорчатой планкой, выдвижной ящик под столешницей письменного. Открывая его, Ким слышит позади шуршание постельного белья и смещение веса, положения на кровати. Чужой внимательный не нужно видеть, чтобы знать правильность выбора и понимать наверняка. Внутри, среди деревянных стенок и рядом со стопкой каких-то журналов, искомое находит ответы на каждый поставленный вопрос. Хонджун разворачивается обратно к кровати и, держа в руке вынутую из ящика пачку сигарет, видит в смотрящих на него карих правду. Ту самую, нужную. Важную. – Не поверишь, но я никогда не терял сигареты вот так, – ирония и внимание, разделённое на двоих. – И уж тем более, я никогда не находил их. Вот так.       Он подходит ближе, смотрит сверху вниз на сидящего теперь на самом краю матраса и держащегося за него руками как за спасательный круг. Странно то, что действительно тонет тут всё же Хонджун. – Что-нибудь скажешь на это?       Сигареты опускаются на кровать рядом с Сонхва, Ким же ждёт не ответа, но это неважно, ведь в этой комнате уже ничто не станет прежним, и никто не станет больше врать. Эти губы вновь закусываются изнутри предупреждающим знаком, но последний глоток воздуха так же нужен, как и всё то, что даст его отсутствие. У Сонхва в глазах извинение, и всё же что-то подсказывает, что он не чувствует себя виноватым в той полной мере, которую стоило бы признать. Ведь из-за него Хонджун на целый семестр остался почти без свободного времени, и всё оно было потрачено на самые идиотские, самые бесполезные. Самые важные занятия после школы. Ведь Хонджун так и не нашёл аргумент к тому, чтобы хоть раз их пропустить. – Покуришь вместе со мной? – Сонхва ёрзает по кровати и растерянно опускает взгляд к темной пачке, будто всё дело именно в ней. Будто красть чужие сигареты – это тот самый нормальный порядок вещей, в котором он чувствует себя просто прекрасно и его совсем ничего не смущает. – Просто я так и не решился сделать это сам, а ты знаешь, как…       Хонджун опускается к его лицу быстрее, чем успевает подобрать причину. Он притягивает чужой подбородок ближе и просто наконец позволяет себе почувствовать это. В полной мере. Вкус этих губ. Сладость той неожиданности, которая содрогает сантиметры тела рядом и ведёт его чуть вперёд, позволяя ловить руками за талию. Сжимать её сильно уже от собственного изумления, насколько она тонкая и насколько правильным чувствуется это давление. Тепло чужой кожи через ткань футболки, короткие рёбра под вдавливанием, и Хонджуну остаётся только зависимо собирать ткань складками, выдыхая прерывисто в сладкие от клубничного бальзама губы, лаская их языком. Реальная растерянность рядом поддаётся движениям как мягкая кукла, ведомая за каждым действием. Уложить Сонхва на кровать оказывается проще, чем не дать самому себе потерять от этого голову, но те тихие звуки, которые срываются с губ парня, не дают даже секунды на размышление. Чтобы хоть что-то понять, чтобы хоть как-то взвесить это рационально.       Грудная клетка под руками поднимается с загнанной частотой, и Хонджун, наверное, понимает, что виной тому его собственные поцелуи, которыми он безрассудно покрывает впалый живот Сонхва, прикусывая кожу на тонких костях, выпирающих так сильно и так притягательно. Поднимаясь выше и обхватывая губами окружность соска, Ким точно не помнит, когда он успел снять чужую футболку, но, самое главное, он не помнит, какая была на это реакция. Перед глазами смуглость оттенков кожи и Хонджуну сложно остановиться даже с пониманием, что неправильно делать всё так. Не спросив. Не получив разрешение. Ведь Сонхва дышит рвано. Ведь он выгибается навстречу движениям рук и, вжимаясь лопатками в плед, и выстанывает тихо его, Хонджуна, имя. – Боже…       Осознание топит до самой глубины и резко тянет наружу. От кислородного голодания голова кружится, а от хаотичного смешения мыслей сознание отказывается давать правильную оценку происходящему. Ким жмурится до смазанных еле различимых цветных электрических змеек перед глазами, которые распадаются в видимости голубыми и розовыми пятнами, заполняют радужку и обретают чёткость. Разметавшиеся розовые пряди спутаны с пушистым пледом, и по лицу напротив проблесками мелькают отсветы мелких диодов гирлянды. Каждый вход, каждое смещение. Тёплые ладони обводят шею Хонджуна, и он может чувствовать, как они подрагивают, прижимаясь сильнее. Ему тоже страшно. Даже, если он выглядит сейчас увереннее и смелее, он всё равно ловит неуверенность от всего сделанного, от того, что Сонхва почти обнажён, от того, что Сонхва лежит под ним и смотрит той поглощающей темнотой, в которой фейерверками с автоматической синхронностью вспыхивают огоньки лампочек и притягивают к себе обратно, на дно до краёв наполненной эмалированной ванны. – Хонджун? – тихий, не звучащий так ни разу до. Аккуратный, как и каждое прикосновение к коже, которыми успокаивают, проверяют эмоции, нежно собирая их все. Хонджун не видит в чужих глазах ни капли уверенности, которой могло бы хватить на двоих, но, вместо этого, он вязнет в обоюдном желании, которого много, слишком много для этой кровати и не такой уж большой комнаты, чья замкнутость четырёх стен не поможет прийти в себя и уж тем более не скажет им «нет». Это внутри, спирает грудную клетку, переполняя и. Наконец проливаясь через край. – Можно… Можно мне снять твою кофту?       Пробегается по спине мурашками, будто по ней льётся та самая холодная вода из крана, и, от перепада температур, резко становится ясно, насколько же вот тут, между ними, жарко. Сонхва робеет от сказанного сразу же, и, кажется, уже хочет что-то добавить, как-то исправить уже пропитанный их дыханием смысл. Но Ким просто кивает, по правде, даже не зная, как у него ещё сохраняется возможность понимать своё тело. Он переводит вес и поднимается на колени. Сонхва под ним видится лучше, прямо вот так – сверху вниз, взглядом от линии ключиц и к низу живота, где закатное солнце разливается через открытое окно и подсвечивает смуглую кожу до насыщенного тёплого оттенка. Цепляя пальцами край синей толстовки, Хонджун хочет её уже снять, но понимает, что допускает ошибку, ведь под ним тут же меняют положение и, подбираясь на коленках ближе, оказываются совсем рядом, опуская слегка дрожащие руки поверх его собственных. – Можно… я сам?       Полностью окутанный оранжевым заревом, которое меняет цвет его спутанных волос до золотого, Пак кажется. Поглощающим. Таким же, как тёмная вода океана и чёрные дыры в пространстве космоса. Сбито выдыхая, Ким неожиданно осознаёт, что кивать – это пока единственное, на что он способен. Чужие тёплые руки скользят по краю ткани, немного поднимая её и опаляя кожу прикосновениями. Намеренно, соприкасаясь больше необходимого, Сонхва тянет толстовку вверх и, ровно в тот самый момент, когда Хонджун теряет видимость, он опускается своими губами на его грудь, целуя медленно, нежно. Почти неуверенно, поднимаясь до шеи и, оттягивая ворот, чтобы полностью снять вещь с головы. Ухватывая неровное дыхание с губ Кима уже совершенно другим поцелуем. Влажным, долгим. Слишком отчаянным и эмоциональным.       Желание пульсирует под кожей, в венах. Оно чувствуется под руками, когда Хонджун перехватывает Сонхва за талию и, надавливая сильно, прижимает его к себе, заставляя растерянно сталкиваться с коленями и садиться на них сверху. Вдохом на вдох. Разрывая поцелуй, чтобы наполнить лёгкие кислородом, который разжигается тут же, при достигающем действия понимании. Внимание опьянённое, мысли, выпаленные в накалённом пространстве, которое распадается вокруг них цветными вспышками, и всё, что они видят – это друг друга. Те чувства и желания, которые никто не прячет, не притупляет. Больше не отрицает. Смещая ладонь на середину спины, ведя ею неспешно ровно по позвоночнику, Хонджун пальцами свободной руки проводит по подбородку Сонхва, придавливая большим пухлые, раскрасневшиеся от поцелуев губы. И приближается до миллиметров. Кожа к коже.       Он может чувствовать, как вздымается рядом чужая грудь, как гулко стучит сердце. Вновь припадая к этим губам, он проводит языком с внутренней стороны и находит те самые мелкие раскусанные ранки с оттянутой бархатной кожей на них. Вкус у этого всего правильный. То, как Сонхва жмётся, притираясь навстречу бёдрам и приглушённо постанывая в поцелуй – правильно. Нет ни единой мысли остановиться, исправить начатое. Каждая доля страха рассыпается в том, как Хонджун чувствует, как воспринимает сидящего на его руках и всё больше распадающегося на них эмоционально парня. Вся неуверенность тонет в том, как сильно он хочет к нему прикасаться, и насколько важным сейчас кажется ни за что и ни при каких условиях не останавливаться.       Вновь прерывая влечение и урывая несколько долгих секунд, чтобы собрать из той каши в своей голове что-то цельное, Ким тратит каждую из них на рассматривание, на то, чтобы увидеть и вобрать в свою память, как смотрится сейчас Сонхва. Как чертовски хорошо он выглядит. Каждый сантиметр блестящей кожи, натяжка вдохов, подчёркивающих углубление ключиц и худобу грудной клетки. Сам он весь такой. Тонкий. Как пелена поволоки и серебристые блики на радужках глаз. Как то чувство, с которым он смотрит в ответ, прощупывая руками мышцы на плечах Хонджуна, то и дело подаваясь чуть ближе, теснее. Ещё.       И никто не смог бы продержаться дольше. Хонджун с самого детства не умеет делать что-то подобное. Прислушиваясь ко всему, что удаётся найти в своём сознании, он больше не видит ни одного препятствия для того, чтобы быть с Сонхва и с самим собой откровенным. – Хочу тебя…       Оседает горячей звёздной пылью на кожу и покрывает её полностью. Жар, сердцебиение. То, что нельзя игнорировать. Правда и желание, которое уже невозможно спрятать, ведь Сонхва улыбается. Выдыхая, он придвигается к самому лицу, обнимает в локтях шею Хонджуна, и, покачиваясь на бёдрах его совершенно бесцеремонно, оставляет игривый поцелуй на его губах. – Если ты ещё не заметил… Я точно не сопротивляюсь, – усмешка с такой же иронией, мягкость и нежность которую не спутать и не найти ни у кого другого. – И я абсолютно точно твой, Хонджун… Весь и без исключений.