velvet cherry

Последние десять минут прогулки Луна провела в утомленном молчании, а в лифте и вовсе попросилась на ручки — Барти подхватил ее, и она, обвив его шею, доверительно прижалась к плечу головой. Наблюдая за их отражением в зеркале, Эван подумал, что, может быть, за сегодняшний день она утомилась достаточно, чтобы по возвращении домой отрубиться, пока он или Барти будут читать ей на ночь. Вскоре, впрочем, выяснилось, что у нее были свои планы на вечер. Едва дверь открылась, она ловко выскользнула из рук Барти и унеслась куда-то в глубины квартиры с таким буйным проворством, будто это не она едва ворочала языком всего пару минут назад. У Луны — как, в общем-то, и у всех остальных детей ее возраста — был неиссякаемый источник энергии, для перезарядки которого требовались лишь несколько минут в чужих крепких объятиях. К несчастью, Эван постоянно об этом забывал: его самого в детстве обнимали редко, если точнее — почти никогда; чуть чаще он получал взъерошенные неловкой маминой рукой волосы и слабый отблеск одобрения в глазах отца. Барти посмотрел на него, пожимая плечами, мол, а ты что, ожидал чего-то другого? Эван слабо покачал головой, стаскивая с плеч пиджак и рассеянно наблюдая за тем, как Барти снимает обувь. Просьба посидеть с Луной застала его врасплох — он как раз вышел из офиса и направлялся к лифтам, когда позвонила Пандора. — Привет, детка! Я тебя не отвлекаю? — Нет, ты как раз вовремя. Что-то случилось? Она объяснила — немного сбивчиво и поспешно, но общую суть Эван таки уловил: Ксено пригласил ее на романтический вечер, так как у них сегодня важная дата, и Пандоре очень хотелось бы провести время со своим мужем наедине, — в последнее время это им удавалось редко, — но она не знает, куда пристроить Луну, и не мог бы ты посидеть с ней, детка, пожалуйста? Обещаем вернуться не позже полуночи. — О, ради бога. — Эван пожал плечами. — Правда? — Конечно. Какие проблемы? Можете хоть до утра не возвращаться — если, конечно, пообещаете вести себя прилично, молодые люди. Пандора с облегчением рассмеялась: — Спасибо, милый. Честно, я не хотела тревожить тебя, — я ведь знаю, какой у тебя сейчас завал на работе, — так что сначала попросила Барти… но Луна заупрямилась, настаивая на том, что «с вами двумя ей будет веселее, чем с одним». Его губы дрогнули в улыбке, и он опустил глаза в пол, чтобы не видеть своего глупого счастливого лица в зеркале лифта. На самом деле, их с Барти можно было бы назвать хорошими няньками только в том случае, если бы они ни с того ни с сего остались единственными взрослыми людьми на планете; пока этого не произошло, сохранялась слишком большая конкуренция, с которой они не справлялись. Чего стоил один только Регулус: с тех пор, как в его жизни появился Гарри, Блэк стал гораздо более терпимым и ответственным во всем, что касалось вопросов детства. Он не любил плыть по течению, не доверял своей интуиции и всему искал подтверждение в словах известных и надежных специалистов. Обладая холодным и рациональным складом ума, к вопросу родительских обязанностей Регулус тоже относился серьезно: читал громадные книжки об отцовстве, посещал родительские курсы вместе с Джеймсом и Лили, смотрел лекции, — проще говоря, впитывал в себя всю полезную информацию, которую только мог впитать. Как будто кто-нибудь очень важный — в пиджаке и при галстуке — собирался устроить ему экзамен и отобрать Гарри, если Регулус этот экзамен провалит. Эван никогда не отличался достаточной концентрацией, чтобы настолько же углубиться в вопросы детей и их воспитания; в основном он ограничивался статьями, которые сам собой подбрасывал ему заботливый интернет. Барти не делал и этого — он, казалось, вообще не понимал, зачем ему нужно изучать километры текста, прежде чем провести время с ребенком. «Это просто человек — чуть меньший в размерах, чем я сам, но какая разница? Мне хватает базового понимания человеческой морали, чтобы взаимодействовать с людьми любого возраста. Я же, к примеру, не читаю никакую заумную херню, прежде чем пригласить тебя выпить пива», — сказал ему Барти однажды — и, недолго думая, пригласил пить пиво. Все это прозвучало в должной степени убедительно; Эван не видел ни единой причины отказываться от столь заманчивого предложения. Так что, да, пожалуй, няньки из них и впрямь не самые образцовые, и если кому и следовало доверить Луну сегодняшним вечером, так это Регулусу — ее крестному. Пандора, вероятно, так и поступила бы, если бы этот придурок не укатил со своим новоиспеченным мужем в закат — точнее, не в закат, а в солнечную Испанию, где у Поттера внезапно обнаружились дальние родственники, пригласившие их погостить и посмотреть Барселону. Два гребаных отвратительно влюбленных путешественника — хорошего медового месяца и все такое, привезите немного солнца в этот вечно унылый город, что ли. — Никаких тревог, правда. Я буду только рад провести время с ними двумя. Тем более, я давно не видел Луну и ужас как соскучился. Мне только нужно… …минут двадцать, чтобы заехать домой и переодеться. Закончить предложение не получилось: едва он преодолел разъезжающиеся стеклянные двери и вышел на улицу, миниатюрная версия смерча по имени Луна Лавгуд налетела на него с радостными воплями и объятиями. Такая же яркая, как и всегда, в многослойной воздушной юбке, с мудреной прической, кучей разнообразных украшений на руках и широкой улыбкой без одного зуба. Пандора помахала ему рукой, неловко улыбаясь. Она стояла поодаль от них, сложив руки на крыше своей машины, будто ждала, когда он вынесет окончательный вердикт. — Что ж, тогда… хорошего вам вечера, — договорил он, все еще прижимая телефон к уху, и Пандора, радостная, послала ему кучу воздушных поцелуев, прежде чем запрыгнуть на водительское сиденье и спешно тронуться с места. Луна безо всяких предисловий взяла его за руку и, деловито рассказывая о том, какие красивые рисунки она сегодня нарисовала в художественном кружке, повела к выходу с территории. Всего через несколько минут к ним присоединился Барти, в своей очаровательно неуклюжей манере выкарабкавшись из салона такси на тротуар. Он был одет в светло-коричневый костюм из пиджака и брюк, так же, как и Эван, не успев переодеться после работы. — Сегодня мы прямо твои телохранители, кнопка, — рассмеялся он, тут же наклоняясь, чтобы чмокнуть Луну в макушку. Девочка рассмеялась следом за ним, хватая их обоих за руки — так, чтобы оказаться посередине. За остаток дня они успели побывать в куче разных мест: на аттракционах — по крайней мере, на тех, куда пускали без возрастного ограничения, — на фудкорте, в детской игровой комнате, в сквере возле озера и в книжном магазине, где Луна подвергла тщательному осмотру стеллаж с энциклопедиями. Эван любил проводить время с этой неугомонной девчонкой, но она была такой чертовски активной, а он чувствовал себя таким чертовски старым рядом с ней… К моменту, когда они оказались на пороге квартиры семейства Лавгуд, он чувствовал себя порядочно уставшим, он скучал по своей холодной постели после теплого душа и по своим кошкам — единственным живым существам, ждущим его каждый вечер с работы. К слову о кошках… Он достал телефон из кармана и написал сообщение своей соседке, миссис Рид. С ней у него был заключен самый выгодный союз в его жизни: она время от времени приходила кормить его кошек, если Эван задерживался на работе или где-нибудь еще, а он приносил ей сладости к чаю и дорогие сигары — на Новый год. Получив ответное сообщение («Никаких проблем, дорогуша, xx»), он успокоился и убрал телефон обратно в карман. За следующие несколько часов они успели посмотреть мультфильм про динозавров, поиграть в динозавров, почитать энциклопедию про динозавров и испечь печенье в форме — какая неожиданность — динозавров (да, у Луны был тот самый период). Затем, около десяти, Луна притихла, исчезнув в одной из комнат, но ненадолго — не успели они и выдохнуть, как она вернулась, неся загадочную фиолетовую сумку в руках. — Сейчас я вас накрашу, — сообщила она, усаживаясь на диван между ними. — Дорогая, мне кажется, мама хотела бы, чтобы в такое позднее время ты уже была в постели, — заметил Эван. — Да, — согласилась Луна и, пожав плечами, добавила: — Но ее ведь здесь нет. Повисла пауза. Луна на секунду вскинула голову, посмотрела на него — и вдруг подмигнула, и в этом жесте было столько Барти Крауча-младшего, что на секунду Эван опешил, не зная, как на это реагировать. Неужели она вот так у каждого из них перенимает, а они и не замечают этого? Эван перевел взгляд на Барти и тут же нахмурился — ему не понравилось, каким довольным тот выглядел, изо всех сил прикусывая нижнюю губу, чтобы сдержать рвущийся наружу смех. В ответ на вопрос во взгляде Эвана он только руками развел, кажется, признавая победу девчонки. Не то чтобы Луна особенно ждала чьего-то одобрения; пользуясь возникшей заминкой, она высыпала косметику на диван, и теперь-то пути назад не было. Эван — с видом смертника, принявшего свою участь — молча наблюдал за тем, как в промежутке между ним и Барти разлетаются футлярчики с помадами, тенями, тушью и прочим, насчет чего он был не слишком уверен. Выглядело внушительно и немного — самую малость — пугающе. — Начнем с тебя, — сказала Луна, обращаясь к Барти. Барти кивнул ей — с таким серьезным выражением лица, с каким вряд ли проходил хотя бы одно собеседование в жизни. Покопавшись в груде косметики, Луна схватила черно-золотой футляр, сняла с него колпачок и забралась на колени к Барти. Эван не особенно следил за тем, что у них там происходит, поудобнее устроившись на противоположной стороне дивана и краем уха слушая приглушенный диалог («Открой рот, пожалуйста», «Вот так?», «Да, отлично, а теперь сделай губами… м-м, вот так, да!», «Готово, капитан»). Его мысли метались туда-сюда, работа-дом-работа, и он думал о том, что у кошек корм заканчивается, и о завтрашней встрече с отцом, и о стажере, который упал как снег на голову, и об отчетах, и не сделал ли он где-нибудь ошибки второпях, и… — Эван, посмотри. Красиво? Хоровод его мыслей был прерван голосом Луны. Он метнул взгляд вверх — и едва не задохнулся от увиденного. На лице Барти не было ни грамма косметики, кроме темно-красной помады, и это выглядело странно, странно и непривычно, но одновременно с тем правильно — как будто это всегда было частью его образа или… или обязано было быть. Помада здорово оттеняла его чуть более смуглую, чем у Эвана, кожу, расставляла выгодные акценты, подчеркивала все, что нужно было подчеркнуть, и придавала его образу еще больше дерзости, еще больше безбашенности, чем у Барти имелось от природы, и, что ж… это было, блядь, просто жестоко — жестоко и немилосердно. Никто не имел права выглядеть настолько потрясающе с губами, накрашенными нетвердой детской рукой. Но Барти выглядел — и, наверное, догадывался об этом; не мог не догадаться. Эван отвернулся, потому что у него не было сил смотреть, как чужие губы растягиваются в самодовольной усмешке, потому что его шея и уши и без того беспощадно горели. — Послушай, кнопка, мне кажется, Эван заскучал, пока ты занималась мной, — заметил Барти. Луна с серьезным видом кивнула: — Точно. В следующее мгновение она уже сидела на коленях Эвана, демонстрируя ему разнообразные флакончики, футляры и палетки. Эван внимательно слушал ее, боковым зрением наблюдая за тем, как Барти вытягивается во весь рост, укладывая свои криминально длинные ноги на журнальный столик; красная помада на чистом лице — словно мишень. — С чего бы ты хотел начать? — спросила Луна, перебирая кисточки. Эван моргнул, фокусируя взгляд. Ее серьезное выражение лица заставило его улыбнуться. — Думаю, я доверюсь своей прекрасной визажистке. Наверняка она разбирается лучше, чем я. Луна просияла, обрадованная такой высокой оценкой своих профессиональных качеств. — Тогда начнем с теней. Закрой глаза, пожалуйста. С его макияжем она возилась гораздо дольше — минут пятнадцать или двадцать, — и то и дело шикала на него, как на непоседливого ребенка, если ему вдруг взбредало в голову сесть поудобнее или почесать нос. Досталось ему, в отличие от Барти, по полной программе; он, конечно, не видел себя со стороны, но зато ясно видел любой предмет, приближающийся к его лицу. В ответ на его вопросительные взгляды Луна поясняла каждое свое действие — и в речи ее мелькали не только привычные «пудры», «тени» и «помады», но и незнакомые «консилеры» с «хайлайтерами»… и Эвану не оставалось ничего, кроме как смириться, расслабиться и плыть по течению (что, безусловно, далось бы ему в разы проще, если бы не гадкое хихиканье Барти со стороны). Закончив основную работу, Луна задумчиво подперла голову рукой: — Барти, как по-твоему — мне стоит что-нибудь добавить? Я думаю, он уже выглядит просто сногсшибательно, но у меня еще есть накладные ресницы… Барти открыл рот, но не успел ответить — Эван опередил его: — Милая, спасибо, но я и со своими ресницами чувствую себя вполне комфортно. Он метнул в сторону Барти мрачный взгляд, и тот угрюмо сложил руки на груди, капитулируя. — Хорошо. — Луна мягко кивнула, убирая кейс с ресницами обратно в сумку и вместо него доставая маленькое карманное зеркальце. — Хочешь посмотреть, какой ты теперь красивый? Он долго смотрел на свое отражение, не зная, как реагировать. Что-то подобное он видел в прошлом году, во время их с Барти тура по барам Сохо, в те часы, когда «слишком поздно» превращается в «слишком рано», а драг-квин-шоу становится вполне увлекательным культурным мероприятием. — Эван, тебе что, не нравится? — Нет, дорогая, мне очень… очень… мне… — Ой, слушай, да ладно тебе. — Барти похлопал его по плечу, и Эван обернулся, слишком загипнотизированный странным зрелищем в зеркале, чтобы следить за своими телодвижениями. — Как по мне, прекрасный повседневный макияж. Тебе стоит ходить на работу в таком виде. Эван опустил взгляд к чужим губам — и только через несколько мгновений вспомнил, что это правда, правда не то, на чем ему стоит фокусироваться сейчас. Может, потом, когда он будет один, он рискнет вызвать этот образ у себя в памяти, но не сейчас. Вместо этого он снова заглянул в зеркало, рассматривая густые фиолетовые тени с блестками.  — Да, — немного запоздало ответил он, фыркая. — Только, знаешь ли, есть у меня предчувствие, что папаша лично отдаст меня на растерзание самым свирепым бойцовским псам, завались я в таком виде в офис. Это была просто шутка, невеселая, злая и страшная, но шутка; они с Барти так привыкли потешаться над ханжеством Розье-старшего, что Эван даже не задумался над тем, как ужасно это может звучать для нежного и ласкового ребенка вроде Луны. А когда задумался, было слишком поздно: сумрачный отблеск тревоги уже поселился в ее светлых глазах.  — Это правда? — спросила она, переводя взгляд с него на Барти — и обратно. — Твой папа… мог бы сделать тебе больно просто из-за того, что ты накрасился?  Эван вдруг почувствовал, как что-то противно и больно заскребло у него в подреберье от услышанного. Он уже давно не думал об этом в таких категориях. Он знал, что его отец жесток и агрессивен, и он знал, что в других семьях бывает иначе, но уже давно перестал жалеть себя. И он так чертовски, чертовски давно перестал называть отца папой, что было попросту странно слышать, как это делает кто-то другой. То, что для него было серой и знакомой обыденностью, для Луны — девочки, растущей в окружении любящих и заботливых людей — было кошмаром, который невозможно даже представить. Это было здорово, это было хорошо. Он бы порадовался за нее, если бы мог чувствовать хоть что-нибудь, кроме подкатывающей к горлу тошноты. — Нет, Луна, это просто… Просто шутка, подумал он. Просто неудачная шутка. Но затем он вдруг вспомнил, как в детстве, когда они в привычном гробовом молчании сидели за накрытым столом, по телевизору показывали кадры какого-то шествия — куча радостных людей с разноцветными волосами и разукрашенными лицами, в обнимку и с яркими флагами в руках, — и отец толкнул его под столом, привлекая внимание, и сказал что-то вроде «смотри, какая гадость, сынок», а затем повернулся к маме — «если бы Эван стал одним из этих полудурков, я бы придушил его голыми руками», и мама вымученно улыбнулась в ответ, опуская глаза в тарелку. Она никогда не поддерживала его — но никогда и не возражала, и Эван не смел ее в этом винить, потому что и сам не умел говорить ему «нет», потому что до сих пор продолжал плясать под его дудку, живя в квартире, выбранной им, работая на работе, выбранной им, встречаясь с девушками, выбранными им, и изо всех сил притворяясь, будто наслаждается этим. Эй, Эван, как твои дела? О, дружище, спасибо, что спросил, я в полном восторге от всего, что со мной происходит, моя жизнь идеальна! Не могу только понять, почему мой психолог постоянно пытается доказать обратное… Видя замешательство Эвана, Барти осторожно нарушил повисшую между ними паузу: — Луна, твои родители ведь рассказывали тебе, что злодеи бывают не только в сказках и мультиках? Девочка кивнула, не сводя взгляда с кисточек у себя в руках. — Ну вот, и наши с Эваном отцы — такие же. Слишком эгоистичные и упрямые, чтобы принять изменения, происходящие в мире вокруг. У них, вроде как, есть свой «правильный» порядок вещей в голове, и они считают, что все обязаны ему следовать. Что подразумевает: никто не может выглядеть, как хочет, никто не может одеваться, как хочет, никто не может любить того, кого хочет. Они, может, и сами с радостью красили бы ресницы и ногти, да только слишком трусливы для этого, — боятся, что из-за этого их станут презирать такие же, как они. Луна, казалось, задумалась над этим. Потом отрывисто покачала головой: — Я не понимаю. — Знаю, кнопка. Я тоже не понимаю. Он осторожно притянул Луну в объятия, укладывая белокурую голову себе на грудь и прижимаясь щекой к макушке. Луна не возражала, обвив его руку своими, как спасательный круг. Ее мечущийся взгляд смотрел в пустоту. — Барти, — приглушенно сказала она, зарываясь лицом в рукав его рубашки. — М-м? — Это ужасно грустно. Я бы очень хотела, чтобы ваши папы были хорошими. Эван отвернулся. В носу защипало. Он рывком поднялся с дивана и бросился в сторону кухни, пробормотав напоследок невнятное «пойду приготовлю нам чай». Разумеется, ни о каком чае он и не думал; ему нужна была минута тишины наедине с собой, если он не собирался расплакаться перед маленьким ребенком, как гребаная тряпка, и напугать ее еще сильнее. Его голова пульсировала, мысли перебивали одна другую, в груди, где-то совсем рядом с сердцем, поселилось холодное и скользкое, и он несколько раз тревожно прошелся по кухне — взад и вперед, взад и вперед, — стараясь не сильно шуметь. Затем открыл окно и замер рядом с ним, дыша глубоко и медленно. Сигареты в таких ситуациях спасали быстрее и лучше, но он не стал искать их — не хотел возвращаться к Луне, воняя табаком. Он не знал, сколько простоял так, концентрируясь на собственном дыхании, но в какой-то момент невидимый и неосязаемый пузырь вокруг него наконец лопнул — и реальность снова наполнила его мягкой приливной волной, возвращая цвета и звуки. Он увидел крыши небоскребов, и свет в сотнях окон, и дурацкие рекламные баннеры, и облака на темно-синем небе, и фиолетовые тени, размазавшиеся по ребру его ладони и кончикам пальцев. Он наблюдал за тем, как они блестят и переливаются в темноте кухни, когда полушепот Барти, доносящийся из гостиной, вдруг достиг его слуха: — …ты ведь знаешь, что тебе не о чем волноваться, верно? Эван — мой лучший друг, и я не допущу, чтобы с ним случилось что-нибудь плохое, кнопка. Я никому не позволю обидеть его. Веришь мне? И Эван кивнул, хотя рядом не было никого, кто мог бы это увидеть. Когда он вернулся в гостиную, Луна лежала, устроив голову на коленке Барти, пока тот методично поглаживал ее по спине. Оба молчали, уставившись в телевизор, работающий без звука. Барти обернулся на звук шагов, окинул его обеспокоенным взглядом, посмотрел в глаза, без слов интересуясь его состоянием. Эван кивнул. Луна тоже подняла голову, заспанно глядя на него поверх спинки дивана. — Готова отправляться в постель? — спросил он, наклоняясь. Вместо ответа Луна протянула к нему руки, и Эван поднял ее с дивана, бережно прижимая к себе. В спальне, переодевшись в пижаму, Луна уселась на кровать. Вид у нее был уставший, сонный и печальный, так что Эван подошел, чтобы помочь ей расплести волосы. — Прости, что я испортил твой вечер, — сказал он, снимая маленькие разноцветные резинки и вытаскивая заколки из волос. — Что? — Луна дернула головой, пытаясь посмотреть на него. — Ты ничего не испортил. Почему ты так говоришь? — Я ляпнул глупость, из-за которой ты расстроилась. Мне жаль. — Эван, это не глупость, это твои чувства. — Она поймала его руку и прижала к своему лицу. — Твои чувства не глупые. Пожалуйста, не говори так. Мне просто грустно, что у тебя такой папа. — Я не хочу, чтобы ты грустила. — Но ведь это не страшно. Мама говорит, что грустить иногда — нормально, так что я немного погрущу и перестану, ладно? Эван слабо улыбнулся, чувствуя, что именно в этот момент тревога начала отступать по-настоящему. Эта девочка всего пару лет назад начала ходить в школу, а уже была умнее и мудрее, чем он. И он так сильно гордился ей. Он вдруг понял то, что, казалось, давно лежало на поверхности: не имело значения, какими плохими были их родители, если они не собирались делать это традицией, передающейся из поколения в поколение. У них было множество наглядных примеров того, как делать не стоит, и хотя они не могли вернуться в прошлое, чтобы исправить свое собственное детство, они могли приложить усилия к тому, чтобы оно было хорошим у кого-нибудь другого. И они уже это делали — каждую минуту каждого дня. — Почитаешь мне «Алису в Стране Чудес»? — спросила Луна, забираясь под одеяло, на котором были вручную вышиты спящие в обнимку кролики. Он достал книжку с полки и сел на кровать рядом с ней. Луна взяла его за руку, сжимая указательный палец в своих, словно одно только это прикосновение могло уберечь его от любого несчастья. Может, и могло, подумал он, глядя на их руки. Его ладонь казалась просто огромной по сравнению с маленькой ладошкой Луны. — Эван, — шепотом позвала она — будто собиралась делиться секретом. — Да? — Барти сказал, что никому не даст обидеть тебя. И я тоже не дам. Никогда ни о чем не волнуйся, ладно? — Ладно. — Он улыбнулся, проглатывая ком в горле. — Не буду. Она не отпускала его руку и несколько минут спустя, когда он начал читать, и потом, когда она тихонько сопела, а он просто сидел рядом, бездумно пялясь на яркие книжные иллюстрации со Шляпником и Чеширским Котом. Он думал о своем детстве, и о родителях, и о Луне, о маленькой девочке, которая держала его, которая пообещала защищать его, которая сказала ему никогда ни о чем не волноваться — так же, как говорила ее мама, когда он чувствовал себя плохо. Она была такой сильной — он мечтал стать таким однажды. Когда он, выключив ночник, вышел из спальни, Барти был в гостиной и ползал по полу, собирая мягкие игрушки — если, конечно, забрасывание их на диван через плечо можно было назвать «собиранием». Услышав шаги, он обернулся к Эвану и, ну… наверное, что-то сказал, потому что его губы шевелились, а брови удивленно взлетели вверх, — но Эван не слышал, присматриваясь к тому, как идеально ровно теперь лежит помада. Он, блядь, подправил контур. Чертов придурок. Неужели Эван слишком мало страдал в своей жизни? Эван вздохнул, сжимая переносицу и жмурясь до такой степени, что перед глазами поплыли разноцветные блики. — Что? — Спит, говорю? — Барти бросил ему в голову плюшевого тираннозавра — Эван неуклюже поймал его одной рукой и прижал к себе. — Ага. — Он кивнул, указывая на свое лицо: — Ты не знаешь, чем это смыть? Барти состроил скорбную физиономию, явно не желая, чтобы Эван расставался со своим шикарным макияжем, но, сжалившись, все-таки подполз к сумке с косметикой. Покопавшись, он достал оттуда флакончик с прозрачной жидкостью и передал его Эвану. Эван оценивающе посмотрел на этикетку — «мицеллярная вода». Да, кажется, похоже на правду. В ванной Эван на несколько долгих мгновений замер напротив зеркала, разглядывая свое отражение — бледное лицо с гротескно-ярким, почти зловещим макияжем. Возможно, в будущем, когда он наконец решится на каминг-аут и суицид в один и тот же день, он снова обратится за услугами к Луне, а потом заглянет в гости к отцу. Он покачал головой, улыбаясь уголками губ. Барти дал бы ему подзатыльник, если бы услышал, о чем он думает. Слишком много шуток о смерти в один маленький, несчастный вечер. Он провел по лицу ватным диском, смоченным в мицеллярной воде, — по лбу, щекам и скулам, смывая густой слой тонального крема и того, что Луна, кажется, называла «хайлайтером», — но ни до губ, ни до глаз добраться не успел, испуганно подпрыгивая из-за чужого голоса за спиной: — Знаешь, я был совершенно серьезен, когда говорил, что тебе идет макияж. Барти стоял, прильнув плечом к дверному косяку, расслабленный и элегантный в своем костюме, сшитом на заказ, с расстегнутыми верхними пуговицами рубашки и привычно растрепанными светлыми волосами, и губы его улыбались так же, как всегда, и в глазах светилось озорное и хитрое — как всегда; только голос звучал по-другому. Слишком по-настоящему, слишком искренне. Эван подавился всеми своими «да ладно тебе», и «это неправда, я похож на гребаного грустного клоуна», и «ничего подобного ты мне не говорил, придурок, уж такое я бы точно запомнил». — Правда? — только и смог спросить он — и тут же почувствовал, как краснеет из-за противной детской наивности, звучащей в его голосе, из-за того, каким жалким он был, из-за того, как очевидно нуждался в надуманных комплиментах и похвале, и скажи мне, что я красивый, Барти, а я сделаю вид, что поверил. В отражении мутного зеркала Эван наблюдал за тем, как Барти подходит ближе — три ленивых шага вперед, руки в карманах брюк. Когда чужие пальцы коснулись его подбородка, поворачивая лицо к себе, Эван невольно закрыл глаза. Сердце в груди стучало так, будто это были его последние минуты работы. Может, так оно и было. — Конечно, правда, — мягко ответил Барти, отбирая у него ватный диск. — Я, конечно, ничуть не умаляю профессионализм Луны, но что, если я просто… немножко подправлю… вот здесь? — И, не дожидаясь разрешения, вздернул подбородок Эвана вверх, заставляя запрокинуть голову. Эван почувствовал осторожное прикосновение к векам. Барти был так близко, что он был способен не просто слышать его запах — он был способен расщепить его на отдельные составляющие. Он слышал морские нотки в запахе его парфюма, слышал его шампунь и лосьон после бритья, слышал едва уловимые отголоски кофе и имбирного печенья, и помады — этой ебаной помады, которую он никогда, блядь, не сможет забыть, которая проклятым клеймом отпечаталась на внутренней стороне его век, чтобы не было в его жизни ни секунды покоя больше. Он прильнул к раковине, чувствуя, как от обилия чувств и запахов кружится голова, судорожно пытаясь придумать, на что бы отвлечься. — Я чувствую себя таким придурком из-за того, что заставил Луну волноваться, — сказал он, концентрируясь на чем угодно, кроме пальцев, придерживающих его за подбородок. — Как будто я совсем не фильтрую то, о чем говорю. — Хуйня, — пробормотал Барти. Затем, чуть мягче, добавил: — Ты ни в чем не виноват, Эв, серьезно. Нам обоим не повезло с родителями, и ничего мы с этим не сделаем. Я знаю, что мы, вроде как, стараемся оберегать нашу малышку от всякого бесполезного мусора, но она должна знать, что такие уроды существуют — к несчастью, в огромных количествах. Ей бы все равно пришлось с ними столкнуться — она ведь не в вакууме растет. Ей просто нужно время, чтобы все это обдумать. Ты ни в чем не виноват, — снова добавил он. И потом: — Смотри-ка. Мне кажется, так еще лучше. Чужие пальцы развернули его голову влево, и он открыл глаза, встречаясь взглядом со своим отражением. Он не знал, как у Барти это получилось, но теперь его макияж… что ж, он на самом деле выглядел… неплохо. Может быть, даже хорошо. Фиолетовых теней, похожих на огромные жирные кляксы, больше не было видно, не считая небольшой переливающейся полосочки прямо над ресницами, пастельная помада на губах лежала аккуратно, не выходя за контур. Зрелище это заворожило его настолько, что он не мог отвести взгляда. Он никогда… никогда даже подумать не мог, что его собственное лицо может выглядеть… так. Не то чтобы без макияжа он выглядел плохо, — его внешность всегда была обычной, самой что ни на есть среднестатистической: ни красавчик, ни урод, — но сейчас, видя себя таким… он чувствовал что-то, чего не чувствовал никогда. Может быть, это была она. Свобода. Свобода, которую ему не суждено ощутить снова, пока его отец ходит по одной с ним земле и дышит одним и тем же воздухом. При мысли об этом ужасная боль прострелила его солнечное сплетение — и глухими спазмами разлилась по всей грудной клетке. «Хотел бы я стать таким же храбрым, как Редж», — подумал он — и только через пару секунд понял, что произнес это вслух. — Скажи! — воскликнул Барти. — Я завидую ему с тех самых пор, когда он нашел в себе достаточно сил, чтобы порвать все связи с семьей вслед за братом. Я завидую ему, когда вижу, как он свободен. Он делает, что хочет, встречается, с кем хочет, и выглядит, как хочет, и когда он надевает «женскую» одежду или красит лицо, в этом даже не чувствуется никакого вызова или провокации, понимаешь? Ему просто удобно и просто нравится, и это так… восхищает. Смогу ли я когда-нибудь так же? Остается только мечтать. — Ты часто об этом думаешь? — Сейчас, например. Мне кажется, мне идет эта помада. Эван на него не смотрел, потому что ему так тоже казалось. — Курить будешь? — спросил вдруг Барти. — Да. — Плохо. Ты уже полгода не куришь. Ну, пошли на кухню тогда, что ли. Надеюсь, мы успеем все проветрить до возвращения Лавгудов. Чай? — Да. Барти кивнул перед уходом, мол, понял-принял. Эван ненадолго остался в ванной, чтобы смыть остатки макияжа и с сожалением посмотреть на свое лицо — пустое и чистое, как холст художника в период творческого кризиса. Когда он вернулся, Барти заваривал им чай, чувствуя себя на чужой кухне как дома, потому что это Барти, и насвистывая что-то себе под нос. У него была суперспособность — сам он излишне скромно называл это «приступами гиперактивности», — позволяющая ему заниматься сотней разных дел в одну и ту же минуту. Он успешно пользовался ей в школьные времена, когда проводил вечера, выполняя домашнюю работу по нескольким предметам одновременно, играя с Эваном в приставку и болтая по телефону с Доркас. Он воспользовался ей и сейчас, закрывая за Эваном дверь, распахивая окно, заботливо вручая кружку фруктового свежезаваренного чая и мятую пачку сигарет — и все это меньше чем за десять секунд; Эван даже сориентироваться не успел, когда перед его лицом уже танцевал огонек чужой зажигалки. Он достал сигарету и прикурил ее, благодарно кивая, забрался на подоконник, чтобы быть поближе к окну. Барти устроился напротив, на краешке обеденного стола, с дымящейся кружкой в руках и скрещенными в лодыжках ногами. Эван — от греха подальше — старался реже смотреть ему в лицо, лишний раз держа взгляд опущенным. Он слушал, как Барти продолжает болтать — что-то про Луну, и про макияжи, и про то, как ему нравится эта помада, и как ему идет этот оттенок — «бархатная, мать ее, вишня», — и какой у Пандоры хороший вкус, и что она, наверное, пиздец дорогая, потому что от Тома Форда, а он однажды покупал себе парфюм от Тома Форда — «был, мягко говоря, удивлен ценами», и все такое. Он слушал его, словно радио, невольно разглядывая чужие носки с мультяшными кошачьими мордами и улыбаясь тому, сколько же в этом поступке Барти — надеть такие носки вместе с дорогущим костюмом, сшитым по индивидуальным меркам в одном из лучших ателье Лондона. — А ты как думаешь? Эван моргнул, понимая, что пропустил последние секунд двадцать его монолога. — Думаю… что? — Как ты думаешь, — терпеливо повторил Барти, наблюдая, как Эван тушит сигарету в картонном стаканчике из-под кофе навынос и тут же зажигает новую, — мне идет эта помада? — А, — сказал Эван. — Да. Да, конечно, идет. На мгновение повисла пауза. — Знаешь, Эван, ты ведь даже не смотришь на меня. И в голосе Барти снова послышались те самые непривычные нотки искреннего и настоящего, от которых Эвану хотелось сжаться и раствориться в воздухе. Его друг был несерьезен даже в самые серьезные моменты своей жизни, и все рано или поздно привыкали к этому — привык и Эван. Сейчас же, когда он звучал так странно, так по-другому, Эван не знал, что делать. Он был потерян. Он бы даже закричал, если бы только мог кричать, — но крик сомкнутой пружиной сидел где-то в районе желудка — и ни в какую не собирался двигаться вверх. — О чем ты? — пробормотал он. — Конечно, я на тебя смотрю. — Нет, не смотришь. Весь вечер только делаешь вид, что смотришь, а потом сразу отворачиваешься, как будто тебе… противно. Эван вздрогнул — то ли от холода, порывисто ударившего прямо в спину, то ли от чужих слов. Он вскинул взгляд, не зная, что сказать. Барти выглядел — Барти звучал — обиженно. И это тоже было чем-то новым. Никогда в жизни, что бы он ни говорил и ни делал, ему не удавалось задеть Барти настолько, чтобы тот обиделся — серьезно, нешуточно, со сжатой челюстью и подрагивающими ресницами. А сейчас… Черт возьми. Сейчас Барти и правда обижался на него — просто потому, что решил, будто Эвану противно на него смотреть. Какой абсурд. Промахнуться сильнее было бы просто невозможно. — Мне не противно, Барти, — сказал он; его немые губы еле двигались, сигарета в пальцах тлела стремительно. — Мне не противно. Мне нравится. Мне так нравится, что я и посмотреть на тебя не могу. Он вдруг подумал, что выйти на центр Трафальгарской площади и раздеться догола на глазах окружающих было бы меньшим безрассудством, чем то, что он сделал сейчас, и ему стало страшно, и страх этот отдавался в груди пустым, ноющим звуком, таким, какой бывает, когда понимаешь: пути назад больше нет — только вперед, в пропасть. Слова его, застывшие в воздухе, заставили Барти замереть на месте. Эван поднял взгляд, затягиваясь сигаретой и думая о том, как славно было бы подавиться ей и умереть прямо здесь и сейчас, потому что замешательство в чужих глазах за секунду сменилось осознанием — если бы они были в мультике, над головой Барти загорелась бы лампочка. Напомаженные губы дернулись в нервном подобии улыбки, глаза прищурились, и пока Эван мысленно пытался расшифровать, что все это значит, Барти вдруг шагнул в его сторону и требовательно протянул руку вперед. Эван не задумался ни на секунду, прежде чем протянуть ему выкуренную до середины сигарету, потому что это было очевидно, потому что это первое и единственное, что пришло ему в голову, потому что в прошлом они выкурили на двоих столько сигарет, что даже признаться стыдно, и потому что это все, что у него было в принципе, — но Барти даже не взглянул на нее. Вместо этого он взял его руку в свою, наклоняясь и — целуя. Эван зачарованно посмотрел на маленький красный след чужих губ у себя на запястье, чувствуя, как земля медленно, но верно уходит из-под ног. И пока он сидел там, открывая и закрывая рот в попытках сгенерировать хоть что-нибудь вразумительное, Барти выпрямился, вытащил из его негнущихся пальцев сигарету и затянулся, приканчивая ее одной глубокой затяжкой. Взгляд его, темный, по-ястребиному пристальный, ни на секунду не отрывался от лица Эвана, будто бы выискивая малейшие намеки на перемену в настроении. — Нравится? — в конце концов спросил он, туша сигарету в стаканчике. Эван, прикрывая глаза, выдохнул: — Да, — и это было все равно что с места в омут шагнуть — так же волнительно и так же освобождающе. Он не видел, но слышал, как Барти улыбнулся ему; он почти мог представить, как сверкают его глаза в полумраке кухни — хитро, азартно, насмешливо. Что ты делаешь, Барти, хотел спросить он. Что мы, блядь, делаем, хотел спросить он. Но смог только судорожно выдохнуть, когда чужая рука снова обхватила его собственную, поднимая вверх. Эван почувствовал теплое дыхание на коже и сразу же следом за ним — еще один поцелуй, чуть выше, чем раньше, на том месте, где кожа особенно тонка и чувствительна, где можно почувствовать трепещущий пульс. На пару мгновений Барти замер, будто бы давая Эвану шанс ускользнуть, пока еще не поздно, пока они не зашли слишком далеко. Эван ничего не сделал. Он не смог бы пошевелиться, даже если бы очень хотел. А он определенно, определенно не хотел. Он не знал, что они делают, но не желал прекращать. Его внутренности были завязаны в один тугой узел, голова шла кругом и мысли метались из стороны в сторону, отскакивая от стенок черепной коробки, но он ни за что не согласился бы остановиться прямо здесь и сейчас. Даже если бы это стало самой большой ошибкой в его жизни… что ж, он готов был жалеть об этом все отведенное ему время, если придется. Просто… не сейчас. Пожалуйста, не сейчас, когда Барти так близко, когда он делает то, что делает, и заставляет его чувствовать столько всего одновременно. Столько, сколько он не чувствовал ни с одной и ни с одним из тех, что приходили в его постель на одну ночь и забывали его имя за секунду до того, как заснуть. — Эван. — Барти прижал его ладонь к своей щеке. Его лицо было таким горячим — в десятки, в сотни раз горячее, чем руки Эвана. — Ты выглядишь так, будто едва жив. Все в порядке? Эван сбивчиво кивнул в ответ, открывая рот и не произнося ни слова. Все, что он мог сказать сейчас, было бы жалкими мольбами не останавливаться. Глаза он по-прежнему держал закрытыми — боялся того, чтó может увидеть по лицу Барти, если посмотрит. Пока он ничего не видел, он мог делать вид, что все, что сейчас происходит, по-настоящему. Он прикусил губу, чувствуя, что Барти снова касается его, оставляя следы — от запястья и выше, выше, выше, к сгибу локтя, — кончик носа щекотно скользнул по коже вместе с липкими от помады губами, вызывая слабую, лихорадочную дрожь по телу. Казалось, Барти был так увлечен процессом, что даже не заметил, когда кожа Эвана под прикосновениями его губ сменилась мягкой тканью рубашки; а когда заметил — это не смутило его ни на секунду, и он продолжил оставлять свои метки уже на ней. Не отрываясь от своего занятия, он прильнул вдруг ближе, по-хозяйски разводя ноги Эвана бедром, чтобы устроиться поудобнее; ладони его скользнули от колен и выше, поглаживая, пальцы сжали бедра сквозь гладкую брючную ткань — сильно и хорошо, так, как Эван всегда представлял себе прикосновения Барти. Неожиданно Барти сместился, целуя его шею. Поцелуи были аккуратными, мелкими, почти невинными, и Барти скорее исследовал его, как художник исследует холст, нежели ласкал, но всего вдруг стало так много, что Эван несдержанно заскулил, ударяясь затылком о холодное оконное стекло позади. Ему показалось, будто он падает, и он вспомнил тот случай из детства, когда двоюродная сестра столкнула его с вышки в бассейн, и секунда падения обратилась в вечность, а время, проведенное в воде, — в вечность, умноженную на саму себя, и вода была повсюду: в носу, в ушах и во рту; его легкие горели, потому что там тоже была вода. Разницы между прошлым и настоящим почти не ощущалось: Барти был здесь, рядом с ним, — неожиданно для себя он вдруг обнаружил, что обвивает его ноги своими, — и одновременно с этим Барти был везде: под ним, над ним, вокруг него, в его легких. И этого все равно было так мало; пытаясь восполнить недостаток контакта, Эван вскинул руки вверх, скользнул по спине Барти кончиками пальцев, зарылся в волосы, притягивая его ближе, как можно ближе к себе. Барти сбивчиво захихикал куда-то ему в шею, опаляя холодную кожу теплым дыханием, и Эван захихикал в ответ — нервное. Он хотел схватить его крепче, вцепиться в волосы и оттянуть голову назад, он хотел поцеловать его — так, чтобы языки и зубы, — но не мог отважиться. Он по-прежнему ждал, что Барти вот-вот отпрянет, посмеявшись над ним, скажет что-нибудь типа «классная шутка, да, приятель?» и всю оставшуюся жизнь будет делать вид, будто никогда не заставлял член Эвана стоять из-за гребаных поцелуев в шею. Барти, кажется, не думал ни о чем подобном; оторвавшись от своего занятия, он слегка запрокинул голову назад, навстречу чужим рукам, тихо вздыхая от удовольствия. Затем прильнул обратно — на этот раз к лицу, а не к шее, и Эвану показалось, будто внутри него что-то умерло в этот момент. Он мог пережить что угодно, кроме этого. Он мог бы продолжать изображать лучших друзей, даже если бы Барти в эту секунду попросил его встать перед ним на колени и отсосать ему. Но Барти целовал его лицо — щеки, нос, подбородок, — так нежно и так старательно, словно это было делом всей его жизни, словно он бы умер, если бы перестал. — Только посмотри на себя, Эван, — снова отпрянув, выдохнул Барти. — Посмотри на себя. Гребаное, блядь, произведение искусства, вот ты кто. И Эван посмотрел — впервые за все это время он открыл глаза и посмотрел. Не на себя, конечно; на Барти, — но это было даже лучше. Его растрепанные светлые волосы, в которых так блядски хорошо смотрелись пальцы Эвана, его плечи, обтянутые белоснежной рубашкой, его темно-красная помада, от усердия размазавшаяся по нижней части лица, — все в нем было хорошо, все в нем было идеально. Эван бездумно провел пальцем от его нижней губы вправо, к скуле, нарочно размазывая помаду еще сильнее. Барти хищно ухмыльнулся, чуть поворачивая голову, чтобы поймать его палец губами. Эван не знал, как он выглядит со стороны, но он видел Барти перед собой, и этому зрелищу было самое место в Лувре. Он притянул его к себе, наконец смелея достаточно, чтобы столкнуть их губы, и Барти ответил — о, блядь, Барти ответил, целуя его так, будто ждал этого момента десятки, сотни, тысячи лет. Пальцы его продолжали стискивать бедра — так близко к промежности, но одновременно с тем так чертовски далеко, что Эвану хотелось просто взвыть от отчаяния. Барти, казалось, даже не замечал того, что делает, в промежутках между поцелуями успевая болтать — «ты такой красивый», и «я боялся, что тебе не нравится, как я выгляжу», и «напомни, почему мы никогда не делали этого раньше», и: — Как ты думаешь, Пандора будет не против, если я одолжу у нее эту прекрасную штучку? — Воровство, — сказал Эван, откидывая голову назад и смеясь, потому что вся эта бессмысленная болтовня характеризовала Барти Крауча так, как не характеризовало ничто другое на свете, и Эван был уверен, что Барти не перестанет пиздеть, даже если заткнуть ему рот чем-нибудь поинтереснее, и он любил его, он так любил его. — Воровство, Барти. Вот как это называется. — Слушай, тебе придется как следует пересмотреть свои моральные ценности, если ты хочешь снова увидеть меня с этой помадой на губах. — Снова? — спросил Эван, метаясь между хитринкой в чужих глазах и губами, припухшими от поцелуев и искривленными в ухмылке. — Ну, да. — Барти пошевелил бровями. — Я определенно не собираюсь останавливаться на достигнутом. — Что ж, тогда… — Эван скосил взгляд, наблюдая за тем, как черно-золотой футлярчик опускается в карман его зацелованной рубашки, — я уверен, Пандора будет только рада помочь тебе на этом пути. Барти весело рассмеялся, снова наклоняясь, чтобы поцеловать его.