Ты все равно приходишь ко мне

В спальне Энни всегда слабо горел свет, идущий от камина. Даже если хозяйки не было в этот момент в помещении. Огонь просто горел. В темноте окна самой дальней комнаты напоминали эдакий маяк. Столь странное поведение не было прихотью, оно просто было. Привычка, быть может. На самом деле хозяйка этой комнаты просто боялась темноты. Не той темноты, которая опускается на Землю с наступлением ночи, а темноты, способной проникнуть в самую душу. Поэтому пламя всегда весело потрескивало в испачканном сажей углублении. Энни просто хотела знать, что место, в которое она может вернуться, действительно существует. Раньше эта причуда удивляла товарищей по службе, но со временем они с этим свыклись и перестали замечать. Все рано или поздно становится обыденным. Комната – пустая. Практически. Не считая кровати, нагроможденных подле нее стопок из книг, одинокого стула, зеркала во весь рост и сброшенного в угол привода, в ней больше ничего не наблюдалось. Если бы не расправленная постель, то создавалось ощущение необитаемости и заброшенности. Сквозь узкое окно пробивалась полоса лунного света. Эта ночь выдалась ясной. По стеклу иногда скреблись ветви орешника, нарушая тишину. Леонхардт сидела на постели, свесив вниз ноги. Ступни касались холодного камня, но девушка, казалось, не замечала этого. Мутный взгляд ярко-голубых глаз был устремлен на пламя в камине. Языки жадно касались стенок, оставляя черные следы, поленья разваливались от слишком высокой температуры, трещали, тлели. Игра пламени завораживала. Пересохшие губы слегка разомкнулись. Хотелось пить. Кувшин с водой, стоявший тут же у кровати, был опустошен в несколько секунд. Легче не стало. Футболка намокла. Энни склоняет голову, рассматривает мозолистые ладони так пристально, будто видит их впервые. Худые плечи слегка опущены, усталостью сдавленные. Пряди цвета пшеницы, не сдерживаемые заколками, спадают на бледное лицо, отбрасывая тени. Она хочет спать. Все тело умоляет об отдыхе. Но ведь Энни боится засыпать. Во сне она беззащитна. Темнота в них сильнее нее. Дверь открывается с тихим скрипом. Слышится знакомая поступь коротких легких, практически невесомых шагов. Микаса подходит к постели и становится, чуть ли не вплотную. Что-то говорит. Леонхардт слушает, пытается слушать, но через несколько секунд оставляет попытки, так как осознает, что не может разобрать слов. Почему Аккерман здесь? Снова пришла среди ночи. Зачем? Хотя, можно на эти вопросы не отвечать. Она уже как полгода приходит за одним и тем же. У нее холодный взгляд. Она смотрит немного надменно, словно ощущает превосходство, которого на самом-то деле и не было никогда. Просто Она хочет видеть себя лучшей. И видит. На самом деле ни черта Она не видит. Создала себе иллюзорный мир и живет в нем, будто спряталась в панцире. Наивная дура. Энни мысленно усмехается. Эти мысли веселили ее, уж она-то знала, какой была Микаса на самом деле. Девушка медленно поднимает голову. Смотрит на ночную гостью с какой-то странной тоской, потерянностью. Руку вытягивает. Пальцы оплетают нагрудный ремень. Энни тянет брюнетку на себя, на постель. Акерман и не думает сопротивляться. Обе знают, для чего они здесь. Обе не скрывают этого друг от друга. Никаких прелюдий. К черту романтику. Они были соперницами на поле тренировки, обе испытывали друг к другу какую-то странную ненависть на помеси слепой ярости, обе не любили проигрывать, обе ощущали неестественную потребность друг в друге. Парадокс? Вряд ли. Просто так сложилось и не более. Энни вздрагивает, ощущая прикосновение прохладных пальцев на шее. Вдоль спины пробегает дрожь. Она на удивление легко избавляет Микасу от множества ремней, пальцы знают их наизусть, даже смотреть не обязательно. Куртка летит на пол, туда же отправляется рубашка, вслед за ней брюки, белье. Девушка не церемонится. Сейчас это ни к чему. Брюнетка же стягивает с партнерши футболку. Немного грубо швыряет Леонхардт на постель. Энни чувствует холод спиной. Безразличный взгляд устремлен в потолок. Пусть получает то, что хочет и убирается восвояси к своим друзьям, к Нему пусть тоже убирается. Тело Микасы – сильное, подтянутое, мышцы красиво проступают сквозь кожу. Оно теплое наощупь, не считая пальцев. Пальцы почему-то всегда остаются прохладными. Приятное такое дополнение. Энни нравится эта бледность кожи, она чем-то напоминала мрамор. Розоватые ореолы, уже твердых сосков показывали, насколько возбуждена брюнетка. Пальцы легко их очерчивают, задевают горошины. Акерман вздрагивает. Так быстро. Как мало, оказывается, нужно для того, чтобы маска невозмутимости дала трещину. Мягкий свет ложится медно-золотыми полосами на черные как смоль волосы, предает им немного блеска. Уголки губ подрагивают в снисходительной усмешке. Энни знает, что это Первую бесит и поэтому делает на зло. Брюнетка судорожно выдыхает, в этот момент аккуратные плечи начинают мелко трястись, выдают хозяйку с головой. Подумать только, Микаса волновалась. Это даже удивляло немного, самую капельку. Поцелуи Леонхардт – терпкие, чаще всего из-за того, что губы сухие, но в эту ночь к ним прибавилась странная горечь. Кажется, это был алкоголь. Совсем немного, но хватило для того, чтобы брюнетка сдавила болезненно запястье руки, выражая тем самым неодобрение. Энни опускает вниз руку, ладонь накрывает промежность, трет, слегка надавливает. При этом затуманенный взгляд устремлен даже не на девушку, а сквозь нее. Акерман замирает, всматривается в глаза и ничего не понимает. Дыхание становится прерывистым, тяжелым, грудь вздымается выше, чаще. Энни пахнет одуряюще пряно. Запах этот нравился Первой до безумия. Она жадно вдыхала его у самой шеи, там он ощущался лучше всего. Щурилась слегка, будто сравнивала с чем-то. От тел обеих исходил удушливый, но приятный жар. Ни с кем кроме Четвертой Микаса подобного не ощущала. Кровь начинает бежать по венам быстрее, раскалялась, разнося тепло, сердце заходится в нарастающем ритме, грудная клетка приятно побаливает. А ладонь все так же совершает дразнящие движения между ног, заставляя бедра раздвинуться шире, пропустить. Пальцы умело раскрывают влажные лепестки, мягко касаются пышущих теплом складок. Микаса чуть слышно сдавленно вскрикивает и наконец, падает на руки. Леонхардт этого вовсе не замечает и продолжает, свободной рукой поглаживает крепкий живот, талию. Блондинка медленно, с расстановкой, выплевывает в лицо слова, будто смакует каждое. Все до единого слова находят цель, и точно попадает в нее. В этот момент девушка испытывала омерзительное, до одури приятное торжество. От чего губы начали подрагивать в неприятной, немного безумной улыбке: - Ты ведь любишь Его, - Энни замечает не без отвратительного удовольствия, как серые глаза ошалело расширяются, а зрачок заполняет радужку, делая их почти черными. Обладательница этих глаз не на шутку испугалась. - А, трахаю тебя все равно я. Шлюха. Пальцы стальным браслетом смыкаются на шее, вдавливая девушку в постель с какой-то болезненной одержимостью. Энни не сопротивляется. Лишь дышит хрипло, с трудом, размыкает губы. Микаса наваливается сверху всем телом. Энни приятно ощущать на себе тяжесть. Акерман впервые за долгое время срывается на приглушенный рык, скалится. - И ты, и я в одной и той же ситуации. – Сквозь зубы отвечает она, уткнувшись лбом в костлявое плечо. – Поэтому не смей мне об этом говорить. Энни медленно закрывает глаза. Она не стонет. Вообще. Проявлять эмоции в постели – расточительно и бессмысленно. Она просто отдавала себя и принимала столько же, сколько и теряла. Равноценный обмен и не более. Энни дышит прерывисто, ртом хватает воздух, чтобы хотя бы как-то справляться с наплывом ощущений, которых все равно оказалось слишком много. Микаса жмурится, жмурится крепко, будто бы боится увидеть перед глазами образ той, кто сдавливает ее в крепких объятиях свободной рукой. Тонкие пальцы заставляют выгибаться, ерзать, подаваться бедрами навстречу. Она не может противиться этому жгучему ощущению.На спине появляются кровоточащие полосы-дорожки от ногтей. Акерман не желала оставлять девушку не удел. Рука безошибочно находит промежность, ладонь накрывает лепестки, потирает, дразнит. Энни кусает в кровь губы. Но звука все равно не издает. Пальцы ощущают влагу, приятное тепло. Микаса срывается, будто в омут сиганула без оглядки. Вспухшие полосы на спине уже не беспокоят, хотя и появляются с завидной регулярностью. Сейчас есть только Энни, только ее тело, ее запах, ее вкус кожи, ее мутный дикий взгляд. Микаса испытывает стыд. Перед глазами стоит неприятный образ. Его образ, зажимающий Леонхардт у стены, Он терзал ее губы с какой-то одержимостью. За это она ненавидела Четвертую еще больше. Забрала. Хотя нет, Он не нужен был ей. Ей вообще никто не был нужен. Тогда зачем она все это делала? Чтобы продемонстрировать свое превосходство или же… Акерман негромко вскрикивает. Интенсивность ласк возросла, и теперь, сложно было даже думать. Это злило еще больше. - Бездушная тварь. – Сорвалось с губ. Леонхардт против «комплимента» в свой адрес не возражала. Микаса могла говорить правду лишь в состояние близком к эйфории. Энни прекрасно понимает, о чем думает брюнетка. Не может не понимать. Эта бешеная ярость прослеживается в каждом движении, в каждой ласке, в каждом вдохе. Это забавляет. И в то же время Леонхардт испытывает жгучее презрение к себе. Докатилась до такого. А для чего – сама себе не могла объяснить. Очередной каприз. А может быть желание обладать живой игрушкой. Эгоистичное желание. Эгоистичное и совершенно бессмысленное. - Быстрее… - Только и успевает вымолвить она у самого уха. Близ шеи появился выразительный укус. Энни склоняет в бок голову. Кожу приятно жжет. Разум в какой-то момент отключается. Существует только тело. Ее тело и тело Первой. Остальное все отошло на второй план. Трещины в камне на потолке расплывались, на них больше Энни не могла сосредеточиться. Микаса же нервно оглядывает все тело лежащей напротив девушки. Ей приятно и в то же время до одури омерзительно. Она до сих пор не могла смириться с тем, что Он предпочел ей другую. Он жадно искал ее губы своими губами, требовал ответа, настаивал и вел себя как сумасшедший. С ней Он никогда не был таким. Это, наверно и есть любовь. Его искренняя любовь. А то, что было сейчас – это всего лишь два сплетенных между собой тела, ведомых похотью и ненормальным желанием. И рядом с ним была не она. Не она… Не она… Не она! Она была просто другом. Эта «дружба» разъедала душу. Черная зависть грызла, не давала спокойно спать. Весь этот перфоманс приправляли непонимание и горечь самого сокрушительного поражения. Микаса не знает, о чем думает Энни, когда та, вытягивая шею, отворачивает голову; рука исчезает со спины, накрывает губы ладонью, чтобы не проговориться в порыве. Леонхардт изо всех сил старается не вымолвить одно единственное слово, после которого, все, возможно, рухнет к чертовой матери. Их должна связывать только обоюдная ненависть и животный, ни к чему не обязывающий секс. Обычная ебля. Подобные отношения на порядок крепче любви, да и намного стабильнее. Тонкие пальцы на миг сжимают стенки лона. Микаса вздрагивает, тихий умоляющий стон повторно срывается с губ и служит эдакой наградой и благодарностью. На коже появляется очередной след от зубов, заметив кровь, брюнетка слизывает багряные капли. Энни шипит. Расслабленное тело давит теперь намного сильнее, при этом Акерман явно не собирается оставаться в долгу. Низ живота тянет, сводит в приятной истоме. В какой-то момент Леонхардт обхватывает бедра брюнетки ногами, руками обнимает за плечи, чтобы стать ближе, чтобы раствориться в ком-то хотя бы на несколько секунд, царапает кожу, выгибается, как будто сопротивляется ощущениям и ожиданию конца. В ушах шумело. Сердце колотилось, чуть ли не у самой глотки. Для Энни оргазм чем-то схож со смертью. Всякий раз, после яркой вспышки удовольствия, наступало какое-то опустошение. Словно ее сбросили со стены вниз. Летишь уже довольно долго, а земля все не приближается и вдруг перед глазами появляется пропасть и от бесконечного падения в бездну уже ничто не спасет, за воздух хвататься вовсе бессмысленно. Приступ легкой дрожи привел блондинку в себя. Глаза резко распахнулись, и взгляд обрел странную осмысленность. Она скидывает с себя уставшую девушку. Нагое тело скрывает одеяло, которое Энни использует в качестве своеобразного кокона. Ощутив защищенность, Леонхардт, наконец, расслабляется. В себя Энни пришла довольно быстро. Минут пять ушло на то, чтобы согнать ощущение невесомости, перестать вздрагивать и оказаться обратно в ненавистной реальности. Только голова немного кружилась. Губы беззвучно шевелятся, выдавая явно не самые лучший лексикон, имеющийся в распоряжение. Простыни уже успели остыть. Будто и не происходило ничего вовсе. Это и не удивительно. Они ведь не любовью занимались, а всего лишь бездумно трахались, отдав себя на растерзание друг другу и слепой похоти. Микаса уже успела подобрать с пола одежду и одевалась, стоя у кровати. Каждая мышца была напряжена до предела, и хотелось только дойти до постели, и провалиться в сон, чтобы на утро вновь нацепить на лицо привычную маску «друга» и «заботливой сестры», вести себя как ни в чем ни бывало, игнорировать Его редкие косые взгляды, устремленные на дальний стол. Не замечать того, что уже давно замечали другие. И мириться с этим. Постоянно. День за днем. Но для начала пойти в душ и смыть себя чужие прикосновения, чужое дыхание, чужие следы, чужой запах. Чтобы не иметь ничего не только чужого, но и своего. Свой запах – это тоже не есть хорошо. Она будет пустой и бесчувственной. И только на дне, в самых потаенных уголках души она будет ненавидеть Его, будет ненавидеть себя и Ее в особенности. Энни уже уснула, когда Микаса поправила последнюю пряжку ремня. Отключалась Леонхардт мгновенно: стоило лишь на мгновение закрыть глаза, и сознание проваливалось в пустоту. В ту самую пустоту, которой Четвертая страшилась. Но сейчас ей не снилось ничего. Даже пустота отступила, канула на какое-то время черт знает куда. Оно и к лучшему. Слишком устала, слишком много отдала, слишком много получила. Произошло перенасыщение. Микаса поправила одеяло, слегка натянула его, укрыв обнажившееся плечо. А затем тихо, как только умела, покинула комнату, правда перед этим наполнила кувшин водой, оставив его на привычном месте у кровати.