Насильно мил не будешь

Единственное, чему Михалыч радовался в последние дни — сну без сновидений. Хотя бы там он мог отключиться от реальности и не вспоминать всё случившееся. Порой и вовсе не хотел просыпаться, за что жёстко ругался на себя в мыслях, думая о жене и детях, без конца спрашивающих о скорейшем возвращении домой и передающих через бабушку приветы. Кажется, тёща смягчилась с появлением внуков в доме — вместо прежнего карканья она ласково отзывалась о нелёгкой доле зятя и сетовала на ужаснейшую систему канализации, которую, по легенде, он всё ещё продолжал чинить вместе с затопленными соседями. Лучше бы их реально залило водой, что ли… Просыпаясь, Михалыч почувствовал, как в доме опустело. Вместо жены — записка на её подушке, где быстрым почерком было написано: «-Поехала к маме и детям, как ты приказал. Еда на столе, хватит на обед и вечер. Звонить на работу не буду, сам звони, если что. Люблю тебя. Зина.» В нелогичном, но понятном для сердца позыве Виктор, держа записку, не только не положил ту на тумбочку или стол, но аккуратно сложил её небольшим квадратиком и спрятал в карман рубашки, в которую оделся спустя утренние процедуры. Ехать на завод совсем не хотелось. Не только из-за позывов вины и стыда смотреть в глаза всем, кто работал там. Что-то тревожное неприятно царапало в груди. Не иначе беда случится, и он снова будет замешан. -Полно, Витя, задолбал! — Упрекнул сам себя мужчина. — Этому тебя, что ль, папка учил? Сдаваться и по углам прятаться? Позор семьи Ореховых! Мало ремнём пороли! Наскоро проверив всё в доме, Виктор в привычном темпе поспешил из уютной квартиры на холодный утренний воздух, ловить на остановке «катающиеся человейники», как однажды назвала их Зина. Не сдержав улыбки, он привычно сверился с часами, пока ждал транспорт. -Да что ж такое, а, вовремя ведь вышел. Но время шло, автобус не было видно, как бы Виктор ни озирался. Не понимая, что случилось, он поневоле задумался о вызове такси. Достав из кармана сигарету и спички, Виктор, озираясь по сторонам и убедившись, что никого рядом нет, зажал сигарету губами и поднёс к той зажжённую спичку. Нутро неприятно обдало смогом, закашлявшийся мужчина вытер слезящиеся глаза и поспешил выдохнуть облачко смога в атмосферу. Несмотря на явный дискомфорт, он почувствовал в некотором смысле прежнее спокойствие. Словно на какой-то момент то, о чём он думал утром, вернулось из прошлого и сейчас он — простой начальник, едущий на работу, где никто никого не трогает и все обсуждают новое блюдо поварихи, некий греческий суп с капустой, курицей и оливками. Как же защемило в боку от тоски по той поре… Не успел Виктор докурить и до половины, как на горизонте показался нужный автобус. Потушив сигарету об асфальт, раздавив ту ботинком и бросив в урну, он дождался, когда откроются двери и, пропустив едва шевелящуюся бабушку, ползущую на улицу и сморщившуюся от запаха, который мужчина всё ещё источал, забрался, наконец-то, в салон.

***

-Привет, товарищ! -Привет-привет, коль не шутите. Так на работу рвётесь, что раньше положенного пришли? -Да автобус доехал быстро, вот я и… Замолчавший при виде хмурого охранника Михалыч, проходя, как обычно, пропускной пункт, повернул было в сторону раздевалки, как его окликнули: -Куда пошёл! Тебе переодеваться теперь не надо! -В смысле? — Не понял коллегу Михалыч. — А как без рабочей формы буду? -В кабинетах каска да рабочая роба — всё равно что собаке пятая нога! -Какой ещё кабинет, совсем из ума выжил?! -А ты чего, не знаешь, что тебя повысили? Начальник ты наш теперь. Зарплата выше, привилегий больше… Глядя на хмурого мужика с искренним недоумением, Виктор залепетал: -Да какое ж повышение, родной, не просился я никуда, вот те крест! -Не просился, а оно само пришлось! Проставишься, как деньги будут? -Я…Да, конечно, за мной не заржавеет. В голове густела такая мысленная каша, что в самую пору разбавить её растворителем. -А где кабинет-то мой? -Прямо и направо. Секретарша подскажет, если запутаешься. На ватных ногах следуя до своего нового рабочего места, Михалыч замечал неприязнь во взглядах приветствующих его работников цеха. Он их прекрасно понимал: заявился сюда, старое начальство выжил, сам на насиженное место приземлился… Вот только кому ж докажешь, что не по своей воле? Он, простой трудяга, привык зарабатывать честно, без подсидок и прочих подстав, а тут такое — сам себя ненавидел! -Извините, гражданочка, кабинет здесь находится? -Олег Сергеевич, здравствуйте! Да, прямо за дверью, добро пожаловать. Хорошенькая молодая секретарша оказалась единственной, кто встретила его сегодня с улыбкой. Раньше Михалыч с особенным интересом захотел бы продолжить их диалог в более «интимной обстановке», но сейчас даже не стал присматриваться к её внешности. Работает — и пускай делает свои дела дальше. Знал ведь Дулин, что Виктор к девке руки не потянет, на фоне пережитого-то. Иначе давно бедную со свету бы сжил. -А тут просторно. Даже окна есть, ого. Без особого энтузиазма оглядев кабинет, обставленный в привычном для мужчины ключе, он заметил на столе несколько стопок с рабочими бумагами. Усмехнувшись и приготовившись разбирать их до самого вечера, он сел за своё новоявленное рабочее место. Но не успел тот взяться за бухгалтерские разборки, как в дверь постучали. -Кто там? — Гаркнул Михалыч громче, чем ожидал от себя. -Дмитрич это! По личному вопросу… -Входи. В кабинет вошёл знакомый Виктору коллега, с кем он успел мало-мальски подружиться на постоянной основе. Явно встревоженный, он отмахнулся от предложения попить чаю и сказал: -Сергеич, много чего про вас с Дулиным судачат щас. -Знаю, не открыл Америку. -Не верю я в этот трёп, понимаешь? Я с покойным Андреичем в молодости общался хорошо, как и куда — всё считывали друг с друга. Да и на работе делились делами, когда на обеде сидели. Олег, не верю я, что ты на его место метил. Андреич всех насквозь видел, говорил, что дорожишь работой своей, что сам от повышения отказывался. -Отказывался, было такое. Тяжело вздыхая, Виктор посмотрел на всё это время стоящего у входа Дмитрича и сказал: -Да чего ты как чужой, сядь хоть, вон табуретка стоит в углу. -Спасибо, Сергеич, а то колени ноют. Когда мужик сел и замолчал, Виктор с тяжёлой душой начал: -На прошлом месте начальником был, хлопот по уши хватило. И дело не только в заботах и заводских. Я…не знаю, рассказывать ли, вдруг обсмеёшь. -Не обижай, Сергеич, я тя сдавал когда-нибудь? -Только ты и не сдавал. Ладно, раз уж пришёл… Михалыч старался подобрать слова как можно тщательней. Риск, что Дулин обо всём узнает, был, но если с ним чего случится — кто-то должен знать правду, чтоб хотя бы обезопасить коллектив от гнёта этого психа. А может и вовсе спихнуть его с заводских просторов. -Я ж обычным мужиком был. Как все. Женат, детишки, зарабатывал себе и в ус не дул. Перевели меня, значит, в Челябинске на новый завод. Всё нравилось, только говорили мне, мол, тяжёлые условия-то будут, не только на рабочем месте, но и средь мужиков. А я не верил — шо ж произойти может, люди как люди! За цветы для поварихи нашей драться? Так ей и без этого каждые праздники веники таскали! Ну баба-то она видная была, формы как полагается, люблю таких. Поддавшись ностальгии, Михалыч не сдержал улыбки. Которая, впрочем, очень быстро исчезла с его лица. -Ванька ж обычным рабочим вкалывал. Тоже с семьёй, детишек трое, жена красавица. А как в Москву, в коммандировку, поехал — назад сам не свой вернулся. Думал, случилось с ним чего, а он… гомосеком оказался. -Да неужто! -Вот те крест, Дмитрич! Сам в шоке был! И ведь помочь ему пытался, чтоб наши мужики его не били лишний раз — без толку! Одно липнет и липнет ко мне, дескать, «люблю-не могу, женюсь». А я ж мужик, ёб твою мать! Женатый! Да и на женщин глядел всегда! А если на мужчин заглядывался — так тока потому, шо на баб похожи были, и усё! Нет же, не унимался окаянный. Вытирая ладонью слезу, упавшую с подбородка на поверхность стола, он как мог продолжал: -Когда начальником вместо меня стал, жизни тоже не давал. Клинья подо мной подбивал, всё на меня нацеливался. То денег сунет, то продуктов, то жену мою уболтал, чтоб меня ему в аренду сдавала на то самое… Ой, чего говорить, поруганный я, хоть в петлю лезь! -Да чего ты, Олежа, жить надо, назло таким как этот пидарас! -Я и пытался. Со старого завода уволился, документы поменял, чтоб не нашёл — и вот чего делается, даже здесь покоя нет! Дмитриевич подошёл к стенающему от отчаяния Михалычу и, положив руку тому на плечо, сказал: -Ну, ну, будет тебе, Сергеич. Мы народ простой, но в беде человека оставлять не привыкли. Чего раньше не признался? -А как, по-твоему, я б это озвучил? «Здрасьте, это Дулин и он меня в жопу ебал», так, что ль? -А хоть и так — мы б ему морду за гаражами начистили! -Не поможет. Только срок заработаете и без работы останетесь. -Что делать будешь? -Откуда я знаю! Он меня на прицеле держит! Не стал бы я с тобой делиться, да только не хочется мне, чтоб среди мужиков ещё кто пострадал. Расскажи — пусть бдят. Пропаду — так Бог со мной, заслужил. -Не гневи Бога, Сергеич! Попал в беду — из беды и выйдешь! Уж чем смогу, тем помогу. Дмитриевич на потерянный взгляд Михалыча ответил: -Чего я спокойный такой за гомоеблю-то? У самого сын такое пережил. Увился за ним в офисе хрыч старый, всё купить моего Вовку хотел да на Канары отвезти. И я приходил морду бил, и начальство ихнее увольнением грозило — один хуй продолжал, пока мой сам не ушёл. За границу свалил и дело с концом. Женат ща, жена хороша, новомодная стрижка да говорит по английски. -Ну дай Бог им здоровья, Дмитрич. Рад за них. -Я тоже. Похлопав начальника по плечу, мужик направился к выходу. Взявшись за дверную ручку, он, обернувшись, сказал: -Мы своих в горе не бросаем. Давай, береги себя. -Спасиб те, Дмитрич, и ты один домой не катайся, ладно? Только когда за Дмитриевичем закрылась дверь, Михалыч с тяжёлым сердцем вздохнул и пробубнил: -Если Дулин и ему череп проломит — я его своими же руками в геену огненную отправлю!