Выходные начинаются в будни

— Такемичи, ты в порядке? Первое, что он услышал, придя в себя, — голос Эммы. Если отвечать честно, он был совсем не в порядке. Голова раскалывалась так, будто по ней прошлись чем-то тяжёлым и тупым. Мысли путались, тело отказывалось слушаться, а веки казались налитыми свинцом. Но даже сквозь эту вязкую пелену он смог сделать два вывода. Во-первых, он лежит на земле. Во-вторых… Эмма умерла двенадцать лет назад. А значит, если он слышит её голос, то есть только два варианта: либо он окончательно сошёл с ума, либо Майки всё-таки его догнал и очень хорошо огрел по голове. А может, и вовсе накачал наркотиками, чтобы Такемичи больше не мог сопротивлялся. От последней мысли по позвоночнику пробежал холодок. Он сделал усилие и открыл глаза. Первым, что он увидел, было чистое, ясное голубое небо. Такое пронзительно светлое, что на мгновение стало больно смотреть. Такемичи и не помнил, когда в последний раз видел настолько красивое небо. Но обзор был неполным. Над ним нависали три обеспокоенных лица — Майки, Инуи и Эммы. Они были такими молодыми. Такемичи хранил воспоминания об этих лицах в своем сердце, цеплялся за них, как за единственное доказательство того, что всё его путешествие имело смысл. Все его жертвы имели смысл. Но сейчас они стояли над ним. И если появление Майки и Инуи ещё можно было попытаться объяснить — галлюцинацией, игрой сознания, чем угодно, — то лицо Эммы стало для него сюрпризом. И весьма неприятным сюрпризом. «Я точно сошел с ума» Это было явным перебором для его истощённой психики. В груди что-то болезненно сжалась. Такемичи разрыдался. Слёзы текли сами по себе — горячие, неконтролируемые. Он пытался что-то сказать, но вместо слов из горла вырывались рваные всхлипы. Всё казалось настолько реальным, что Такемичи боялся сделать лишний вдох, будто одно неверное движение могло разрушить эту хрупкую иллюзию. Если это галлюцинация, он не хотел, чтобы она заканчивалась. Чем бы его ни накачали, когда действие препарата пройдёт, будет больно. Очень больно. Он знал это слишком хорошо. Реальность всегда возвращалась с удвоенной силой. — Эй… ты чего? — Майки наклонился ближе к лицу Такемичи. Его голос звучал слишком обеспокоенно. Он звучал как в старые добрые времена. Ничего общего с тем сумасшедшим тоном, который он слышал при их последней встрече. От этого стало только хуже. Такемичи хотел ответить. Хотел сказать, что всё нормально, что ему нужно немного времени. Но слова не подчинялись. Паника накатила внезапно и жестоко, перекрывая дыхание, сжимая горло. Он издал протяжный, надрывный звук — больше похожий на вой, чем на человеческий плач. Жалкий, сорванный, почти звериный. И, услышав его, сам же испугался. — Он, похоже, сильно ударился головой, — тихо сказала Эмма, обеспокоенно глядя на Инуи. Инуи шагнул ближе, опускаясь на одно колено рядом с Такемичи. В его глазах читалось напряжение: — Босс… — произнёс он негромко — Ты нас слышишь? Такемичи с трудом сфокусировал взгляд. Голоса звучали глухо, будто сквозь воду, но лицо Инуи было совсем близко. Он медленно поднял дрожащую руку. Пальцы совсем не слушались. Казалось, что они принадлежат не ему. Он коснулся щеки Инуи — осторожно, почти неуверенно. Будто боялся, что прикосновение рассеет образ. Тёплая. Кожа была тёплой. Такемичи замер, задержав дыхание. Он провёл пальцами чуть ниже, к линии челюсти, будто проверяя ещё раз, будто одного касания было недостаточно. Тепло никуда не исчезало. Инуи остолбенел. Он явно напрягся — это чувствовалось по тому, как чуть затвердела линия челюсти, как на мгновение замер взгляд. Но руку он не убрал. Позволил Такемичи касаться себя так, словно это было естественно. Словно он заранее согласен на всё, что бы тот ни сделал. Щёки предательски покрылись лёгким румянцем. — Босс… — тихо выдохнул он, но больше ничего не сказал. — Ну всё, Такемучи, ты меня пугаешь, — внезапно вмешался Майки. В его голосе снова появилась та самая лениво-игривая нотка, которую Такемичи так хорошо помнил. — И вообще, если хочешь кого-то полапать, трогай меня. Я красивее него. Он без церемоний перехватил руку Такемичи и потянул на себя. Ладонь мягко скользнула по его щеке. Майки сам прижался к ней, закрыв глаза с показным удовольствием. — Видишь? Гораздо приятнее, — добавил он, улыбаясь как кот, объевшийся сметаны. Такемичи моргнул. На минуту он действительно впал в ступор — настолько, что слёзы просто перестали течь. Майки и раньше позволял себе подобное — время от времени залезал ему на спину и требовал покатать, усаживался позади на байке и обнимал его, словно это была самая естественная вещь в мире, просил погладить его по волосам, капризничал, если ему отказывали. В этом не было ничего нового. И всё же, сколько бы раз Майки так ни делал, Такемичи неизменно смущался. Каждый раз сердце сбивалось с ритма, а лицо предательски начинало гореть. — Идиот, имей совесть! — возмущённо вскрикнула Эмма и отвесила Майки подзатыльник. — Совсем уже помешался. Майки недовольно цокнул языком, но руку Такемичи не отпустил. И в этот момент Мичи вдруг рассмеялся. Смех рвался из груди сам собой, смешиваясь с остатками слёз. Если это безумие — пусть оно длится ещё немного. Если это иллюзия — он не хочет просыпаться. Ведь всё это было настолько… хорошо. Майки, Эмма и Инуи переглянулись. По их лицам скользнуло заметное облегчение — их плаксивый герой наконец перестал рыдать и, похоже, пришёл в себя. Такемичи глубоко вдохнул, стараясь унять остатки смеха и дрожь в груди. Он осторожно высвободил руку — Майки тут же недовольно цыкнул, — и сел, ощущая лёгкое головокружение. Мир постепенно переставал расплываться. Он огляделся. Они находились на кладбище. Ровные ряды надгробий тянулись вдоль узкой дорожки, а прямо напротив — ухоженная могила Шиничиро Сано. Сердце пропустило удар. Он знал это место. Знал этот день. День смерти Эммы Сано. День битвы с Поднебесьем. В висках глухо застучало. Он вернулся во времени. Вернулся туда, где через несколько минут всё должно было пойти наперекосяк.