единственная
17 июня 2023 г., 22:15
Гето так и не смог уловить, в какой именно момент от отвратительного послевкусия гнили, прилипшего к нёбу после поглощения очередного проклятия, перестали помогать даже сигареты. Даже в том количестве, в каком скуривает их сейчас. Одна. Потом еще. И снова. И еще две. Наблюдать, как сизые струйки дыма исчезают в стремительно темнеющем небе, стало занятием почти медитативным.
Сёко для проформы часто журит его за то, что он, видимо, всеми силами пытается отправить себя на путь к преждевременной смерти. Что с ее стороны весьма лицемерно, на самом деле, потому что сама дымит как паровоз. Но Сугуру всегда молчит и ничего на это не отвечает. Ибо слишком отчетливо ощущает, что его преждевременная смерть уже давно наступила, но по какой-то неведомой причине, он все еще здесь. Влачит свое жалкое существование не как полноценная личность или существо из плоти и крови, а как тень. Скитающаяся и не обретшая покоя.
Для того, чтобы считаться полноценно функционирующим человеком, ему не хватает всего ничего – только лишь заменить постоянно кровоточащее сердце на новое, исправное, вытравить монстра, окопавшегося в черепной коробке, выпотрошить все темное и прогнившее насквозь изнутри себя, выскоблить дочиста, чтобы освободить место для новых внутренностей, свежей крови и лимфы, чтобы точно прижились. Возможно, тогда ему стало бы легче.
Жаль, ни один из его преподавателей так и не научил справляться с чувством, будто собственное тело тебе не принадлежит. В какой-то момент дифференцировать стенания своего разлагающегося разума от того, что издают копошащиеся в самых недрах собственного «я» многочисленные мерзкие существа, которыми ему суждено пичкать себя до конца жизни, стало практически невозможно, или настолько сложно, что хочется лезть на стену. Или рвать волосы на голове. Потому что они не замолкают ни на секунду.
Но ведь это долг. Слово, утратившее для него всякое значение, ставшее синонимом темницы, с потолком из собственных возможностей (который не перепрыгнуть) и стенами из сомнений (которые сужаются с каждым днем все сильнее).
Иногда Сугуру кажется, что вздохнуть полной грудью не получится больше никогда. Все чаще он ловит себя на мысли, что более не видит смысла продолжать. Двигаться, дышать, защищать. Он уже не помнит, когда в последний раз искренне улыбался.
Никто не объяснил ни в детстве, ни в юношестве, как и сможет ли он вообще когда-нибудь отмыться от следа тварей, что впускает в себя раз за разом сколько себя помнил, позволяя тем свить гнездо, устроиться со своими сородичами удобно и беспечно, чтобы по чайной ложке вытягивать рассудок, пока не останется ни капли и он окончательно не сойдет с ума.
Руки вдруг зашлись дрожью, а по вискам начал медленно скатываться холодный пот. Очередная волна желчи, поднимаясь от самого желудка, стремительно прокладывала себе путь вверх, вверх, вверх, чтобы он снова, снова, и снова тщетно пытался избавиться от грязи, навсегда ставшей частью его сути, замаравшей изнанку кожи и впитавшейся в каждую клетку тела.
Сугуру зажмурился, попытался дышать размеренно и глубоко. Он не был уверен, что в этот раз не выблюет желудок. Осталось только порадоваться, что не ел ничего с самого утра.
Больной иронией и откровенной насмешкой вокруг умиротворенно кружились светлячки, мерно стрекотали ритм им одним известной песни цикады. Прохладный ветер благодатно обдувал щеки и взмокший лоб, приносил секундное облегчение, чтобы вновь покинуть и оставить в объятиях очередного накатившего приступа.
На едва слышный скрип деревянных досок позади Гето не повернулся и вообще старался лишний раз не двигаться. Замер, будто бы притворяясь мертвым, тщетно стараясь слиться с наступающей непроглядной темнотой августовской ночи, чтобы не заметили и прошли мимо. Очередного раунда бессмысленных вопросов о том, как он себя чувствует, Сугуру просто не выдержит.
Однако, ничего подобного не произошло. Рядом с ним на ступеньки медленно опустился Сатору, врываясь в личное пространство теплом своего тела и запахом зацелованной солнцем кожи. Какой же отвратительный контраст с тем, что из себя представлял в этот момент сам Сугуру. Он как вернулся с миссии, так и не двигался с места, позволяя осевшей на него по дороге токийской пыли, крови из многочисленных мелких царапин и поту въесться в кожу, чтобы выглядеть со стороны так же побито, как ощущает себя внутри. Потому что это уже не имело значения.
Отмыться не получится, даже если снимет с себя все слои кожи и мышц с фасциями. Как бы он хотел избавления от оболочки, ставшей для него склепом.
Сигарета выгорела до самого фильтра. Придется брать последнюю из очередной пачки. Табак у него нынче закачивался так же быстро, как когда-то вишневые леденцы, которыми любил набивать щеки Годжо, словно хомяк, стоило им в свободный от занятий и миссий день ввалиться в укромно спрятанный круглосуточный магазинчик. Всегда один и тот же. Почти всегда втроем.
(Порой Сёко понимающе отказывалась. Сугуру ни разу не говорил ей спасибо, но это было бы лишним.)
Сейчас эти воспоминания кажутся глупыми, неуместными, карикатурными по сравнению с навалившейся на них суровой реальностью, которую вкусил сполна каждый из них. Будто все мгновения наивной радости и чистого восторга, разделенные между ними тремя поровну, случились в другой жизни, или во сне.
Сатору прерывисто вздохнул, будто собирался сказать что-то, но в последний момент передумал. Потом молча протянул Сугуру банку с содовой. Из-за контраста температур на ее стенках скопился конденсат, но прохлада оказалась жизненно необходимой, когда Гето прижал ее к щеке. Продолжая глубоко вдыхать и выдыхать, он бездумно смотрел себе под ноги в надежде, что тошнота наконец перестанет давить изнутри и цепляться за горло, словно петля. Тишина между ними неприятно липла миллионом невысказанных вопросов и слов, которые так и не решились сорваться с языка.
Может, Годжо понимал, что своим «ты ничего не ешь» и «тебе стоит отдохнуть» тут не помочь, может, чувствовал, что все это неуместно. И, может, именно поэтому без лишних слов пытался показать, что Сугуру все еще есть на кого опереться. Даже если сам Сугуру в это уже давно не верил.
Теперь они редко виделись. И даже если находились в общежитии в одно и то же время, не пересекались. Стена, которой оброс Гето, по прочности не уступала барьеру Бесконечности, обволакивающего Сатору, словно вторая кожа. Оказывается, даже для Сильнейшего найдется то препятствие, которое он не сможет преодолеть.
Сугуру мысленно одернул себя. Вешать этот ярлык на Годжо даже мимолетно в своих мыслях ощущалось предательством. Кому, как не ему, знать, что за собой несет это клеймо, выжженное на нем, как товарный знак, в момент рождения на этот свет. Раньше это одновременно тяготило его и заставляло чувствовать себя особенным – то, что они являются единственными свидетелями слабостей и недостатков друг друга. Но именно сейчас осознание этого навалилось на плечи грузом нескольких сотен бетонных плит.
Они сидели так, пока железные стенки не нагрелись и перестали отдавать живительную прохладу, а на мир не опустилась глубокая ночь.
Сугуру отставил банку в сторону, медленно достал из пачки последнюю сигарету. Руки безбожно продолжали дрожать, получилось поджечь только с третьей попытки. И, слава всем Богам, Годжо и это оставил без комментария.
Заходить в комнату не хотелось. Ее стены больше не приносили ощущения комфорта и тепла. Даже Сатору, сидящий рядом, больше не ощущался кем-то знакомым и родным, способным отогреть. Гето почувствовал на языке горечь, и отнюдь не из-за начатой минутой ранее сигареты. Первые затяжки тоже не принесли желаемого облегчения. Как будто все вещи, за которые он цеплялся в этом мире ради собственной стабильности, предавали его и бросали один на один с самим собой.
Когда осознал, что плачет, Сугуру не нашел в себе сил ни вытереть теплые дорожки соли с щек, ни попытаться скрыться от пытливого взгляда Годжо. Тот отчаянно старался высмотреть в его выражении лица одно ему понятное нечто, но видимо так и не нашел то, что искал. В голубых глазах застыла глубокая печаль. Столько печали и скорби. Будто он уже давно начал горевать по тому человеку, которым раньше был Гето, но которого уже не вернуть.
На шею опустилась теплая сухая ладонь, едва ощутимо сжала, и в этот же самый миг Сугуру почувствовал, как что-то в нем поломалось окончательно и бесповоротно. Может, его выдержка, может, остатки того самого Гето Сугуру, которого безуспешно искал Сатору все это время.
Сигарету он так и не докурил. Глаза нещадно пекло, слезы прорвавшейся бесконечной плотиной продолжали прокладывать мокрые дорожки по щекам, застывая и стягивая кожу, но повернуться лицом к Сатору не хватило ни сил, ни духа. Так казалось, что они вместе, каждый по своему, оплакивали то, что никогда уже не удастся вернуть обратно.
