Влюблённости в лучших друзей - глупая штука.

      Утро слепит.       Только проснувшись, Хёнджин уже осознает, что находится не у себя дома: свет бьётся сквозь окно и попадает точно по глазам, хотя должен тянуться по противоположной стене, и вообще, у него в квартире всегда задёрнуты шторы. Постельное бельё пахнет корицей и кошачьим наполнителем — смесь ядерная, но уютно сочетается на коже Минхо вперемешку с его яблочным шампунем.       Вчера была попойка. И это всё, что Хёнджин помнит. Почему они не остались ночевать у Чана? Как вообще оказались у Минхо?       В том, что это спальня Минхо, он уже не сомневается. Прикрыв глаза ладонью, он перекатывается набок — подальше от надоедливого утреннего солнца — и упирается кончиком носа аккурат в чужую щёку. Пушистые пряди волос цепляются за брови и ресницы. Минхо дышит неглубоко и смешно дует губы, зрачки под веками ходят туда-сюда; вот-вот проснётся. Хёнджин подносит ладонь и, будто не желающий смазать свежую краску художник, ведёт указательным пальцем по виску, убирая волосы с лица. Теперь можно беспрепятственно наблюдать за тем, как трепещут ресницы и на каждом выдохе раздуваются маленькие крылышки носа.       Есть какая-то магия в Минхо, заставляющая смотреть на него без остановки. Хёнджин скашивает взгляд на губы, потрескавшиеся от сухости, и ранка на собственных начинает покалывать. Что, всё-таки, он забыл у Минхо?       Хёнджин помнит, как они завалились домой к Чану. Как он спорил с Чанбином на то, кто быстрее опьянеет, и как устроил с Джисоном пьяный рэп-баттл, в котором, ожидаемо, выиграл — Джисон легковес и после трёх рюмок теряет способность к связыванию слов в предложения.       Интересно, он в итоге проспорил Чанбину?..       За размышлениями Хёнджин пропускает момент, когда дыхание Минхо сбивается с ритма. Тот осоловело хлопает глазами, невидяще пялится в какую-то точку на потолке, будто отсыкал там смысл существования.       — Доброе утро, — подаёт Хёнджин голос. Спросонья и сбодуна он звучит как его собственный восьмидесятилетний дед. Минхо косит на него взгляд.       — Доброе, — отвечает коротко. Тянется как обычно, по-кошачьи, и садится. Один из котов тотчас прыгает на кровать — Хёнджин замечает серую шёрстку и понимает, что это Дори, хотя можно было и не гадать. Суни и Дуни наверняка нежатся в своих лежанках. Минхо вяло тянется ладошкой к мордочке, чешет между ушек. — У меня что-то на лице? Чего так смотришь?       — Ничего, — попался. Разведчиком ему точно не быть. — Пытаюсь вспомнить, как оказался у тебя.       — И как, получается?       — Неа.       Хёнджин позорно сбегает с поля боя, оставляя Минхо на кровати, куда пришлёпали ещё два рыжих комочка.       Ванная комната — спасательная шлюпка. В ней можно закрыться на необходимые минуты и привести в порядок разбежавшиеся мысли. Хёнджин на автомате щёлкает выключателем, крутит вентель. Холодная вода возвращает рассудок в голову.       Утро чертовски странное, и то, что Хёнджин чувствует непонятное волнение — тоже странно.       — И всё? — Джисон бубнит, уложившись головой на бутылку с только что вытащенным из холодильника липтоном. Толпа в столовке кампуса накатывает шуму похлеще, чем на вписках. — Чел, у меня болит голова.       — Мне точно кажется, что что-то было, — Хёнджин методично гоняет ложку в чае по кругу. Та бьёт от стенки к стенке и по ушам, отчего Джисон вымученно стонет, но Хвану на чужое похмелье до лампочки.       Завтрак у них с Минхо вышел почему-то до нелепости неловким. Обычно они всегда находили, о чём поговорить, но сегодня даже не пересеклись взглядами. И ладно, если бы они никогда не спали вместе, но они — да. Минхо сразу улепетал на пары — конец апреля, скоро экзамены и диплом. Хёнджин потащился на свои собственные со скрипом. Ему, в отличие от архитектурного Минхо, свой менеджмент никуда не всрался; он уже прошёл одно прослушивание в Хайб.       — Так почему не спросил? — тянет Джисон незаинтересованно. Ему эти любовные драмы поперёк горла: то у Чанбина с его новым «господи-послушай-как-он-хорошо-поёт» крашем, то у самого непонятный ухажёр на хвосте. То вот — Хёнджин. Вечная сага о безответной любви.       — Не знаю, — ложка в руках начинает раздражать. Хёнджин отодвигает кружку от себя подальше, трёт помятое лицо. — Просто, знаешь, чувство такое…       Как будто я скажу слово — и всё полетит как карточный домик.       — Бро, — тянет Джисон, скосив на него взгляд. Хёнджин упирается в него своим — усталым и с огромным «перееби мне с вертухи» внутри зрачков. — Это чувство называется «не надо было влюбляться в лучшего друга». Без обид.       — Без обид, — усмехается он. Влюблённости в лучших друзей и правда глупая штука.       Не то, чтобы они с Минхо прям «лучшие» — с тем же Джисоном Хёнджин сходится на раз-два, а у Минхо с Чаном почти братская связь, по его же словам.       Но они… сложно не придавать значения двадцатилетнему плотному общению. И в какой момент Хёнджин повернул не туда, понять он, сколько бы ни пытался, не может.       — Реально, если не можешь спросить у Минхо, спроси у Чана, — вздыхает Джисон и всё-таки откупоривает согревшийся под его лбом чай. — Я в отключке после одного стакана, но кто-то же видел, чем вы занимались.       Хёнджин справедливо подмечает, что в отключке были все, но сообщение Чану всё-таки пишет.       «Хэй, мы с Минхо вчера ничо не натворили?»       Ответ приходит уже вечером, спустя четыре пары. Хёнджин успевает забыть о сообщении, погрузившись в студенческую рутину, и проверяет телефон уже на выходе из университета.       «Кроме того, что ты ему прилюдно в любви признался? Да вроде ничего ахахахахахха»       «Кстати, как у вас там, разрешилось?»       Блять.       «Ахах да всё ок пасиба»       Какова вероятность, что Минхо всё помнит?       Судя по тому, что за день он не написал ни слова, Хван Хёнджин жёстко проебался.       Ступенька одна, вторая. Третья. Крайняя дверь слева. Хёнджин легонько стучит три раза для проверки, а после подаёт голос.       — Минхо? Это я.       Сначала по квартире слышится нестройный хор из кошачьих «тыгыдыков», а после и сам хозяин копошится у двери.       — Чего забыл? — привычно беззлобно ворчит, но сразу же пропускает внутрь. Хёнджин топчется на коврике.       — Я это… поговорить.       — Ну говори, — тянет недоверчиво, стрельнув взглядом сквозь очки, и возвращается к своим делам. Хёнджин наблюдает, как он носит вещи из комнату в комнату маленькими аккуратными стопочками, а Дори бегает следом и цепляется за его носки. — Ну чего молчишь?       Влюблённости в лучших друзей очень глупая штука.       — Я о вчерашнем.       — А что вчера было?       Хёнджин фыркает. Да даже этим вопросом Минхо уже подтверждает, что всё помнит.       — Не делай вид, что не помнишь.       — Но я правда не помню, — Минхо хлопает глазами, поправляет сползающие на нос очки.       Правда что ли?       — А куда вещи пакуешь?       Минхо замирает с очередной стопкой в середине прохода, Дори смешно бьётся мордочкой об его пятку.       — Уезжаю, — просто говорит. — На стажировку. В Москву. Прости, что раньше не рассказал.       Влюблённости в лучших друзей очень-очень глупая штука. Особенно, когда эти друзья ставят подножку там, где не ожидал.       Хёнджин уходит от него, так и не выпытав, помнит ли тот хоть что-нибудь о вчерашнем и пообещав звонить каждый день как «прилежный друг». У него, всё-таки, стажировка в Хайбе на носу. Но провожать Минхо на вокзал он не приходит, струсив в последний момент. Так же, как Минхо струсил сказать ему о стажировке сразу.       И только спустя две недели после его отъезда Хёнджин вспоминает.

— Я херовый друг, — тянет пьяный Минхо из флешбека. Щекочет щёку своим дыханием, и нос его холодный, как у котёнка. — Тебе нельзя меня любить. — Почему? — Я уезжаю скоро. В Москву. Такой же пьяный Хёнджин придерживает его за плечи, хотя сам стоит едва, и доводит до кровати. Минхо заваливается на неё мешком, тянет Хёнджина на себя следом. — Мне тоже нельзя тебя любить, — бубнит он ему в волосы. — Не хочу лишать тебя будущего.

Влюблённости в лучших друзей очень-очень глупая штука. Минхо не делал вид, что не помнил. Он просто думал, что ничего так и не рассказал.