В подвале

      Холодно. Тихо. Скучно. Время течёт медленно, но из-за препаратов кажется, что прошло всего ничего. Когда действие успокоительного заканчивается и шестерёнки в мозгах со скрипом приходят в движение, до Поэта доходит, что в подвале слишком тихо. Глаза с трудом разлипаются, вглядываются во тьму, с трудом различная только один силуэт — Огнепоклонника. Тот совершенно не обращает на него внимания, занятый какой-то разноцветной пластмассовой безделушкой. Опять умыкнул что-то из кабинета Рубинштейна. — Где Кризалис? — Хриплый голос, кажущийся чужим, разрезает тишину словно тупой нож; в горле застревает сухой кашель. — Уже соскучился? — Не упускает попытки задеть Огнепоклонник, но сразу же меняет тон на более серьёзный. — Увели куда-то утром. Поэт хмыкает, отворачиваясь к стенке. Сил на препирания нет, да и зрителей маловато, а без них стихоплет не выступает. Тишина вновь обволакивает место заточения, но уже не такая гнетущая. Их все реже и реже забирали на поверхность. Видимо, дорогой психиатр наигрался со своими игрушками и решил избавиться от них самым негуманным методом, раз даже одеял им не предоставили! Выпирающие кости Поэта после длительной больничной диеты тоже не привыкли к такому вопиющему угнетению, оттого безостановочно ныли сутки напролёт. От нечего делать Поэт пристроился в другом углу, доставая помятую книжицу (которую тоже стащил у Рубинштейна) из кармана штанов. Темнота мешала нормально различить строчки, но знающему все стихотворения из сборника наизусть это никак не мешало. Минуты шли за минутой, пока не раздался лязг отпирающейся железной двери. Все как по команде быстро спрятали единственные предметы развлечения, одним глазком поглядывая на пришедших. Доктора нигде не видно, только санитары в конвое ведут несопротивляющегося Кризалиса. Поэт притворяется спящим, а сам прислушивается, как с отвратительным скрипом отворяется дверца клетки, как заводят зверя, совсем не волнуясь о том, что тот может растерзать других заключённых. Потому что знают, что тот их не тронет. Каждый из их троицы обладал специфичным характером, из-за чего не могли ужиться с другими пациентами в обычной палате. Нет, они цапались друг с другом (в основном Поэт с Огнепоклонником), но до драки никогда не доходило. Возможно, из-за схожести их дара. Или просто не хотели марать руки. Вариант, что они просто привязались друг к другу, мгновенно отметался обоими. По-одиночке каждый из них был опасен, но втроём они представляли серьёзную угрозу другим пациентам. Возможно, именно из-за этого они теперь заперты здесь. Приглушённые голоса и шаги санитаров удаляются, поворачивается ключ в замке, отрезая их от внешнего мира, и только тогда Поэт открывает глаза. Кризалис на удивление тих и спокоен, но взгляд осмысленный, не помутневший, значит, не обкололи всякой дрянью. Зверь осторожно крадется ближе, глядя прямо в зелёные глаза, будто спрашивая разрешение, на что Поэт театрально громко вздыхает, делая одобряющий жест рукой. Кризалис мгновенно приободряется, прижимает к себе в крепких объятиях, зарываясь куда-то в шею. Тяжёлое дыхание щекочит кожу, но Поэт не шевелится. Все равно пока не отпустит — не вырвешься. — Меня сейчас стошнит. — Комментирует Огонёк, вновь принимаясь за кубик рубика. Головоломка в его руках уже давно разгадана, но он продолжает вертеть цветные детали, лишь бы занять чем-нибудь руки. — Завидно? — Ухмыляется Поэт, подставляя шею под ласки. Юркий язык скользит по коже, а его владелец совершенно не обращает внимания на словесную перепалку. — Нисколько. — Огнепоклонник отворачивается, намеренно игнорируя своих братьев по мраку. Причмокивающие звуки и тихие стоны раздражают, мешают сконцентрироваться, но он стойко выдерживает испытание, стараясь не замечать приставший член. Поэт жмурится от ласки, ладонь скользит по жёстким рыжим волосам, тонкие губы прижимаются к чужим губам в тягучем, неторопливом поцелуе. Грубые руки, испещренные шрамами, лезут под тонкую ткань рубашки, осторожно массируют впалый живот, трогают бусины сосков. Кризалис целуется жадно, словно голодный зверь старается быть везде: кусает и сразу зализывает, зарывается лицом в чёрные локоны, вдыхая родной запах, горячие ладони забираются везде, до куда дотягиваются… Поэт плавится и стонет, сгорая от возбуждения. Пожирает похотливым взглядом Огнепоклонника — тот изо всех сил старается изобразить статую, будто он один находится в подвале. — Лучше б нас заперли по отдельным клеткам, а то трахаются, как кролики. Ни стыда, ни совести. — Ворчит Огонёк, стараясь скрыть заинтересованность своего тела. Рука Кризалиса тем временем лезет дальше, под ткань больничных штанов, сжимает ствол, очерчивает головку, размазывая предэкулят. Дыхание становится тяжёлым, возбуждение накрывает толстым одеялом. Поэт выгибается навстречу ласкам, получая в ответ довольное рычание, но внезапно протестующе стонет в поцелуй, отрываясь от таких жизненно необходимых прикосновений. Огонёк впервые проявляет заинтересованность, желая выяснить, что не понравилось психу на этот раз. — Куда лезешь? — Раздражённо цедит Поэт, натягивая штаны обратно. — Забыл? У нас смазки нет. Все это время Кризалис был подозрительно тих и упрям, словно задумал что-то, но до этого момента Поэт старался не думать в таком ключе. Карие глаза засветились азартом, рука скрылась в карманах штанов, вытягивая оттуда тюбик с неизвестным содержимым. И Поэт, и Огнепоклонник мгновенно изменились в лице. — Ты это наверху стащил? — Огонёк ухмыляется, наконец оторвавшись от своей игрушки и подсаживаясь ближе. — Да. Они не хватятся. Рубинштейн слишком занят своим новым пациентом. — Довольно скалится Кризалис, хвастаясь добычей. Пронести что-то в подвал было намного сложнее, чем казалось, из-за постоянных досмотров санитаров. Свой помятый сборник стихотворений Поэт умыкнул с трудом, подговорив другого пациента отвлечь медсестру. Точнее, он просто запудрил мозги бедолаге, заставив того начать плясать на столе прямо во время осмотра. Огоньку с этим делом было проще. Честно, Поэт до сих пор не понимал, почему тот просто не покинул подвал. В его силах было сделать так, чтобы санитары сами его отпустили, и ещё руку напоследок пожали, вручив грамоту «лучшему пациенту, спасибо, что покидаете нас». В конце концов он пришёл к выводу, что Огоньку просто тут нравится, пускай он это и не показывал. — Тогда чего мы ждём? — Недовольно шипит Поэт, и это становится призывом к действию. На этот раз Огнепоклонник не остаётся в стороне, прижимается ближе к худощавому телу, лезет руками под одежду, стягивая её и оставляя бесформенной кучей лежать на полу. Ладони Огонька не такие грубые, как у Кризалиса, действуют нежнее, оглаживают выступающие ребра, пока язык скользит по ключицам, очерчивает кадык, наконец переходя к губам. Кризалис устраивается сзади, следуя примеру брата по мраку, старается быть нежнее, не нападая на добычу со звериным голодом как несколько минут назад. Сильные руки, не раз ломавшие кости другим пациентам, осторожно мнут ягодицы. Палец, прежде смазанный добытым вазелином, кружит у входа, дразнит, прежде чем войти на одну фалангу. Поэт шипит от неприятных ощущений, но умелая рука на члене доставляет куда больше удовольствия, чем зуд от движения внутри. Кризалис не торопится, даёт привыкнуть сначала к одному пальцу, затем осторожно вводит второй. Необычно, но не так больно, как этого ожидал Поэт, постепенно войдя во вкус. Пальцы раздвигают сфинктер, давая место третьему, сразу подхватывающему неторопливый ритм. Поэт млеет от ласки и внимания, подставляя шею Кризалису и жадно отвечая на поцелуй Огоньку, тем временем нащупывая член второго, проводит рукой от основания до головки, обводя большим пальцем уретру. Янтарные глаза глядят лукаво, когда Огнепоклонник отрывается от поцелуя. Задумал что-то нехорошее. — Как насчёт занять твой рот чем-то поинтереснее, чем бесполезными стихами и дерзкими словечками? — Поэт фыркает и отворачивается, открыто демонстрируя задетое эго. Чужие пальцы хватают за подбородок, их взгляды встречаются, но в изумрудных глазах нет места возражению, напротив, в них пляшут игривые искры заинтересованности. Огонёк ухмыляется. На холодный пол летит одежда (всё равно сейчас она им не понадобится), создавая импровизированную постель. Поэт встаёт в коленно-локтевую, призывно выгибаясь в спине, демонстрируя выступающие позвонки и изящные изгибы гибкого тела. Кризалис облизывает сухие губы, член пульсирует от желания поскорее оказаться внутри, но он сдерживает порывы, проводит головкой меж ягодиц, размазывая смазку по анусу. Огнепоклонник лукаво улыбается, похоже, решив отыграться за все словесные перепалки, поглаживает большим пальцем потрескавшиеся губы, слегка надавливает, заставляя приоткрыть рот. — Предупреждаю: если мне что-то не понравится — откушу. Кончик горячего язык касается головки, пробуя на вкус, дразнит, проходясь от вершины до яиц, покрывая слюной весь член. Ладонь хватает чёрные кудри и сжимает, подталкивая взять наконец глубже. Поэт не торопится, уделяя особое внимание чувствительной головке, берет её в рот, обильно смачивая слюной, и с каждым разом наращивает темп. Гортанный стон разносится по подвалу, когда головка немаленького по размеру члена скрывается в подготовленном анусе. Руки Кризалиса гладят бедра в попытке отвлечь от неприятных ощущений. Поэт сжимает его слишком сильно, но при этом ему до дури приятно, так, что хочется сразу переключиться на бешеный темп, вбиваться в поддатливое, желанное тело, но Кризалис сдерживает внутреннего зверя, осознавая, что удовольствие его брата по мраку дороже собственного. Огнепоклонник же в корне с этим не согласен, недовольный тем, что Поэт остановил движения. Рука грубо сжимает волосы, направляя вниз. Поэт протестующе мычит, но свою раннее озвученную угрозу в жизнь не претворяет. Тем временем Кризалис совершает первые осторожные толчки, вставляя член глубоко до упора, затем медленно вытаскивая, чтобы снова вогнать обратно. Поэт дрожит, еле удерживаясь на дрожащих коленях. По подбородку течёт слюна, вязкой жидкостью капая на пол, глаза слезятся от членов внутри, но удовольствие затмевает все неприятные ощущения. Внутри все горит от стимулирования чувствителеньной железы, горло болит от давления. Сам того не замечая, Поэт поддаётся назад, насаживаясь на член, и с каждым толчком все глубже вбирает в рот. Ритм ускоряется, хлопки, хлюпанье и стоны становятся громче, но никого это не волнует — все равно никто не услышит. Огонёк дрожит, удерживая Поэта, пока тот давится вязкой слюной, и наконец изливается, пачкая лицо спермой. Поэт пытается отдышаться, но резкий темп сзади не даёт ему этого сделать — несколько последних глубоких толчков, и Кризалис спускает внутрь. Поэт кончает следом. Ноги предательски дрожат и не хотят удерживать в неудобной позе, Поэт подшатывается, но Огонёк не позволяет ему стукнуться лбом о твёрдый пол. Сильная рука Кризалиса осторожно укладывает на постеленную одежду, и Поэт наконец-то выдыхает. Рукавом вытирает семя с лица — все равно больничная рубашка грязная, и закрывает глаза. — Ты лёг на мои брюки, подними зад. — Огонёк дёргает только успевшего расслабиться после оргазма Поэта, пытаясь вытащить из-под него штаны. — А что, стесняешься? — Ухмылка появляется на лице, когда Огнепоклонник чертыхается, а затем тушуется и ложится рядом. — Всё равно до обеда сюда никто не заявится. Кризалис хмыкает, но никак не комментирует, лишь осторожно устраивается сбоку, накрывая обоих рукой и прижимая ближе. Глаза сами собой закрываются.

***

— Кто любил, уж тот любить не может, Кто сгорел, того не подожжешь. — Ты можешь уже заткнуться? — Сонно бурчит Огонёк, не отрываясь от чужой груди. — Давайте сбежим. — Игнорируя жалобу, предлагает Поэт. Шёпот слов разносится по мутному сознанию каждого, разносясь отголосками «свобода, свобода…». Они замирают, не смея даже дышать, обдумывая такое заманчивое предложение. Зелёные глаза вглядываются во мрак, но потолок так и не удаётся разглядеть. Дверь в подвал открывается второй раз за день. Этим же вечером Снежневского сгорает дотла.