Кошки-мышки

      Деку сегодня беспокойная, и Кацуки замечает это сразу.       В этом нет ничего нового. В последнее время, когда дело касается неё, он замечает вообще всё, каждую мелочь.       То, как она улыбается, как щурит глаза от удовольствия, когда занимается чем-то приятным, и как хмурит брови, когда её что-то волнует; как она двигается, когда взволнована, как изгибается её тело во время тренировок и как она ковыляет, после того как занималась слишком много. В конце концов, он замечает то, как школьная рубашка слишком туго натягивается на её груди, как юбка обнажает её накаченные стройные бедра ровно настолько, чтобы этот образ потом не раз возникал в его сознании поздними ночами, когда он остается наедине с собой…       Кацуки на самом деле замечает слишком много, и, даже если это порой отвлекает, в целом его это вполне устраивает: особенно тогда, когда ему оказывается достаточно одного взгляда, чтобы понять, что этой бестолковой девчонке вновь пришло в голову нечто такое, отчего она не может ровно усидеть на стуле, вечно ерзая, вздыхая и бормоча себе что-то под нос.       К счастью, сама Изуку слишком занята переживаниями, так что едва ли замечает, как он не слишком тонко следит за ней, пытаясь разгадать, в чем причина волнений на этот раз. Насколько Кацуки может вспомнить, тренировка причуды Изуку проходит нормально, Всемогущий как раз недавно хвалил её за прогресс, которого Деку добилась вместе с Кацуки, и в последние дни не происходило совершенно ничего важнее какого-нибудь школьного теста.       И, тем не менее, мысли Изуку в явном беспорядке, тревогу и беспокойство можно почти потрогать на ощупь, и, что раздражает Кацуки больше всего — полностью ушедшая в себя Изуку едва обращает внимание на него.       На перемене, он, предварительно оседлав свой стул, поворачивается к ней лицом и ложится на её парту, вытянув руки так, что они почти касаются её тела. Изуку вздрагивает, смущенно вжимается спиной в спинку своего стула — и так ни разу не осмеливается поднять на него взгляд.       Кацуки просто в отместку дотягивается до её дурацкого красного галстука, играется и пропускает его сквозь пальцы, совершенно не смущаясь того, слишком короткий кусок ткани буквально лежит на её груди, в опасной близости от которой оказываются и его пальцы.       Изуку становится почти пунцовой, однако даже не пытается подняться или убрать его руку. Кацуки лишь ухмыляется, когда слышит бормотание, смешки и волчий свист, которые прокатываются по классу: ублюдки любят делать шоу из их с Изуку взаимодействий, порой откровенно потешаясь над его прилипчивостью и настойчивостью.       Кацуки, если честно плевать, что до Изуку… что ж, хотя большинству ребят из их класса нравится думать, что она слишком невнимательна, чтобы понимать, чем он занимается, Кацуки знает, что Деку в тайне наслаждается его вниманием.       По тому, как она задерживает дыхание, когда он наклоняется слишком близко и шепчет что-нибудь так, чтобы его дыхание касалось мочек её ушей. По тому, как позволяет его рукам задерживаться дольше, чем положено, когда прикосновения Кацуки пересекают границы того, что можно было бы назвать приличным. По тому, как временами смотрит на него так, будто почти умоляет быть напористее, смелее, грубее…       Не может быть, чтобы она не знала, что она с ним делает. В последние месяцы Кацуки кружится возле неё, будто голодный волк, и, даже если это проверяет пределы его выдержки, Кацуки проявляет терпение, позволяя ей наслаждаться его отчаянием и выставляя себя совершенно отчаянным влюбленным дураком.       В глубине души он просто не может не думать, что должен дать ей это хотя бы теперь, ко второму курсу, когда он достаточно вырос, чтобы признать свои чувства. Сколько он себя помнил, Изуку всегда тянулась к нему, даже в те моменты, когда он был резок, груб и откровенно неприятен. Разве не было бы справедливым, если бы именно она была той, кто решит, должны ли они становиться чем-то большим, чем близкими друзьями, которыми являются сейчас?       Конечно, всегда есть вариант, что Изуку просто-напросто скажет ему отвалить и оставить её в покое, но Кацуки нравится думать, что если бы она хотела, чтобы он отстал, то сказала бы об этом намного, много раньше.       Изуку сбегает из класса на следующей перемене с Щечками, Лягушкой и Пинки на хвосте, и Кацуки приходится довольствоваться компанией своих друзей, которые откровенно подтрунивают над его выходками. Ханта предлагает ему сделать табличку с надписью «Собственность Бакуго Кацуки» и повесить на Изуку, чтобы дать ей возможность хотя бы изредка дышать свободно, Денки, доходит до того, что предлагает ему нацепить уже на себя ошейник зеленого цвета: ублюдок не осознает, что говорит об этом, устроившись на самом краешке парты Кацуки, откуда его даже слишком легко столкнуть метким пинком ботинка.       Один Эйджиро загадочно молчит и улыбается во все тридцать два своих акульих зуба, заставляя Кацуки бросать на него подозрительные взгляды: предатель явно что-то знает, почти наверняка от своей девушки, и Бакуго делает мысленную пометку схватить и трясти его после уроков до тех пор, пока тот не расколется. В конце концов, если дело касается каких-то девчачьих дел, то Мина будет немой, как могила, и уповать остается только на Дерьмовые Волосы.       Во время обеда Изуку и он сидят со своей компанией друзей, и Бакуго только и остается бросать раздраженные взгляды в её сторону: к счастью, его настроение подскакивает, когда он ловит её за ответными переглядками. Кацуки ухмыляется, когда Деку заливается румянцем и утыкается в свою тарелку, и тут же вскакивает, но Киришима быстро вытягивает руку и рывком сажает его обратно. — Бро, сбавь обороты, — говорит он с укором. — На это тяжело даже смотреть, не представляю, как Мидория это выносит.       Кацуки в ответ указывает ему точные координаты того, куда ему стоит пойти и что сделать со своим очень важным мнением, но остается на месте, негласно признавая его правоту. Едва ли он оставит Изуку в покое, если окажется рядом, а, учитывая, что впереди еще половина дня занятий, он бы предпочел, чтобы Деку всё-таки смогла поесть нормально.       Остаток дня так и проходит в учебе и их своеобразных кошках-мышках. Тревога Изуку растет пропорционально его раздражению, так что когда класс отпускают с последнего урока, Кацуки, не долго думая, преграждает ей дорогу, вынуждая остаться наедине с ним в классе.       Изуку почти с тоской смотрит на высыпающихся из класса одноклассников, а потом просто утыкается взглядом в его грудную клетку. Кацуки вздыхает: разница в росте обычно льстит его эго, но в этот раз ему не хочется нависать над ней — он пятится назад, продолжая удерживать её мягко за запястье, пока не садится на одну из парт.       По крайней мере, теперь их глаза будут на одном уровне. То, что Изуку оказывается стоящей между его слегка разведёнными ногами — приятный бонус. — Ну? Ты скажешь мне, что случилось? — спрашивает он, пока большой палец руки, всё еще удерживающей её за запястье, слегка трется о её кожу.       Веснушки и румянец на её щеках делают Изуку похожей на сладкую клубнику. Кацуки всегда был равнодушен к сладкому, но прямо сейчас его рот вдруг наполняется слюной, и он чувствует, как вспыхивают собственные щеки.       Изуку молчит, вероятно, собираясь с мыслями, и он дает ей нужное время. Затем её взгляд медленно скользит вверх: от его груди, по шее, дальше по лицу, и к тому моменту, когда их взгляды встречаются, в зеленых глазах уже есть спокойствие и решимость. — Вообще-то… я успела даже написать об этом, просто не знала, как отдать тебе это.       Кацуки хмурится. — Это?       Изуку кивает, выскальзывая из его рук: достав из своей школьной сумки небольшой конверт, она возвращается обратно и, чуть поколебавшись, тянет его Кацуки, который смотрит на розовый бумажный прямоугольник так, будто у него вот-вот вырастут зубы.       Если бы Кацуки «версия из средней школы» мог себе представить, что в старшей школе он будет настолько взволнован чем-то настолько романтично-банальным, как розовый конвертик с признанием, да еще и от Изуку из всех людей, то, наверное, умер бы мучительной смертью от стыда и позора. Сейчас Кацуки просто не может поверить глазам, потому что часть его всё еще не может до конца признать, что он не принимает желаемое за действительное.       Он даже не осознает, что молчит слишком долго, пока Изуку не начинает вновь нервничать: она пытается убрать конверт, говоря что-то о том, что это было слишком глупо, но Кацуки приходит в себя и выхватывает конверт из её рук. — Эй! — Моё, — ворчит он, торопливо убирая конверт за пазуху, а потом, не долго думая, обнимает опешившую Изуку за талию и притягивает ближе. — И это — моё. Никаких возвратов.       Та немного моргает, затем смотрит на него почти с возмущением. — Ты даже не прочитал и не ответил, как полагается! — говорит Изуку, потешно дуясь, но послушно кладя покрытые шрамами ладони ему на плечи: Кацуки нравится чувствовать там их тяжесть. — Сделаю. Потом, у себя в комнате, — говорит он, зарываясь лицом в её шею, бесстыдно пользуясь возможностью стать к ней ближе. — Каччан просто боится, что будет так тронут, что начнет плакать, — дразнит его Изуку, и тут же вскрикивает, когда он прикусывает кожу ей в отместку.       Все остроумные вредные реплики, похоже, мигом вылетают из её головы, когда он притягивает её ближе и наконец-то делает то, что давно хотел.       И судя по тому, как Изуку расслабляется в его руках, а её пальцы перебирают его волосы, поцелуй вполне себе засчитывается как полагающийся на признание ответ.