Не стоит злить бывшего предвестника

      Кадзуха не уставал вздыхать. Каждый шаг словно сокращал его жизнь на несколько лет, а в общей сложности ронин насчитал уже минус пять десятков лет. Пожалуй, достаточная плата за собственную промашку. Кто бы мог подумать, что Хэйдзо бесцеремонно втянет его в свое расследование под грифом «Совершенно секретно!», не дав даже предупредить возлюбленного, которого едва удалось уговорить вернуться на пару месяцев в Инадзуму. Дома его точно ждет что-то страшное. Скарамучча в принципе порой бывал жутким, но вот стоило его разозлить, жди либо дневной лекции, либо…       По телу прошлись предательские мурашки предвкушения, заставляя парня остановиться и упереть руки в бока, рассматривая небольшой дом, который они сняли на время. Конечно, можно было вернуться в его собственное поместье, но разбираться с хламом, накопившейся пылью и остальным не сильно хотелось, так же, как не хотелось погружаться в воспоминания. В этом Каэдэхару поддержали, и оно было понятно. Уже прошел год с того серьезного разговора, в котором Скарамучча признался во всех своих грехах, сидел почти на исповеди. И этот же день был последним, когда Кадзуха видел своего возлюбленного настолько подавленным. — Если не убьет, то зарежет… — прошептал себе под нос самурай. И зарежет ни чем иным, как постельными утехами. Возможно. Только если не решит, что лекции будут убедительнее, поддавшись влиянию сумерского архонта, которая отпустила своего пленника в путешествие с особой охотой, но не без нравоучений.       Ноги вновь двинулись с места и уже через пару минут сократили жизнь Каэдэхары еще на двадцать лет. Перед глазами уже предстала деревянная дверь, затянутая бумагой, через которую можно было многое услышать — поэтому они оба сошлись на мысли, что лучше остановиться в доме в отдалении от основного города. Но вот сейчас внутри царила гробовая тишина.       «Может его нет дома?» — тщетно надеялся Кадзуха, все же осознавая, что как раз таки наоборот. Скорее всего Скарамучча упорно ждал его все эти дни, и с каждым часом его взгляд заволакивало предчувствием нового предательства.       От всех этих мыслей Кадзуху неприятно кольнуло, и он поскорее открыл дверь, разуваясь на входе. — Скара, прости… Я не ожидал, что подобное произойдет, просто… — парень прошел внутрь, тут же разворачиваясь в сторону спальни, где через открытую дверь можно было увидеть, как Странник сидел на самом краю в максимально расслабленной позе, вот только глаза не могли не выдать его злости. — А ты не торопился. Я уже думал, что тебя кто-то зарубил, — хмыкнул Скарамучча, чуть сжимая пальцы на простыне.       Кадзуха натянуто улыбнулся, не то желая подойти ближе, не то боясь. С возлюбленным в многих аспектах было тяжело, но он многое успел принять в себе или измениться в лучшую сторону, разве что это не касалось подобных моментов. — Я надеялся, что ты не будешь допускать подобных мыслей. Меня позвал Хэйдзо, я не успел написать тебе записку, — начал было объясняться Каэдэхара, но его точно не слушали. — Кадзуха, почему ты стоишь так далеко? — спросил Скара, чуть наклоняя голову в сторону. Взгляд его стал настолько цепким, что по телу вновь пробежались мурашки. — Нет, просто… — самурай отвел взгляд, не желая признавать, что немного побаивался того, что с ним могли сделать. — Я вовсе не зол на тебя. В конце концов, четыре дня прошло, мне было одиноко.       «Да где же не зол?» — вздохнул про себя Кадзуха, все же беря себя в руки и с гордостью готовясь встретить свое наказание.       Пройдя в спальню, самурай уловил тонкий аромат благовоний, которые сам не особо сильно любил. Похоже, что Скарамучча в ожидании даже пытался медитировать. Это было от части забавно. Ранее, скорее всего, он бы просто сорвался с места в панике, что с возлюбленным что-то случилось, но степень доверия явно возросла. Или же он просто успел поставить на нем крест.       Не успев сказать еще хоть что-то, Каэдэхара почувствовал, как его рывком кинули на кровать, сели сверху на бедра и перемотали руки веревкой, как оказалось, лежавшей позади спины бывшего предвестника. — Ты же говорил, что не злишься, — упомянул Кадзуха, чуть поерзав от плохого (или же хорошего?) предчувствия. — Обманывать не хорошо, я бы мог передать Нахиде о твоих промашках. — Лежи спокойно, — зло бросил Скара, придавливая самурая за шею одной рукой к кровати. — Не стоит шантажировать меня ей, ты же знаешь, что это не получится, — томно посмеялся он прямо над ухом возлюбленного, едва проводя кончиком языка по ушной раковине. — Прими свое наказание с достоинством, ронин ветров.       Кадзуха сглотнул от шепота, коснувшегося его ушей, обволакивающего в себя до кончиков пальцев. Он бы мог вывернуться из тяжелой хватки и убежать, но зачем? Путь наказания, выбранного куклой, пусть и был тернистым, но кончики пальцев подрагивали от ожидания. — И что же ты собрался делать со мной на этот раз? Боюсь, что оно не сможет быть более жестоким, чем последнее, — улыбнулся парень, поворачивая голову, чтобы мельком заметить руку возлюбленного, проводящую кончиками пальцев по кровати, а затем поднимающуюся наверх, заставляющую золотой колокольчик появиться в воздухе. — Поверь, даже древо Ирминсуля не сможет похвастаться знанием того, что я собираюсь делать с тобой, Каэдэхара Кадзуха, — с усмешкой в голосе ответил Скарамучча, проводя второй рукой выше по красным колготкам, забираясь под хлопковую ткань каштановых шорт, сжимая бедро до легкой боли. Оно было таким мягким и приятным, что парень не смог сдержать расплывшейся на лице удовлетворенной улыбки.       Еще раз сглотнув, самурай почувствовал, что слова в нем закончились. Он мог предположить, что сейчас его начнут мучать анемо стихией, вот только каким образом? Она ведь не могла никак использоваться в… подобном ключе. Чего такого было на уме у его возлюбленного? Для чего он вообще достал свое оружие?       Скара продолжал самозабвенно проводить пальцами по телу, скрытому под сотней слоев ткани, мучать одними прикосновениями, точно зная, какие ощущения вызывает внутри всегда спокойного ронина: томление, жажда удовольствия, трещины расползающихся чувств. К счастью, бывшему предвестнику, как никому другому было известно, где кончалась грань терпения и выдержки Каэдэхары. Он изучил его до косточек, прочитал и заучил, как самую интересную книгу. И точно знал, как доставить боль на грани наслаждения, желал измучить так же, как измучили ожиданием его, как заставляли волноваться и переживать.       Закусив внутреннюю часть щеки, Каэдэхара терпеливо ждал, когда же Скарамучча наиграется с ним. Чувствовал пальцы то на своих ногах, то зарывающиеся меж слоев хитатарэ, касающихся через второй слой одежды сосков. Он нарочито медленно проводил рукой ниже к плотному поясу, но не развязывал. Изводил так, как умел только он. На секунду Кадзуха даже пожалел о том, что вернулся домой, но в следующий момент, когда тонкие пальцы куклы обвили его член, глухо промычал и забыл о том, о чем думал. — Неужели тебе совершенно не мешает все, что на мне надето? Если бы ты развязал мне руки, я бы с великим удовольствием обнажился перед тобой, — проговорил Каэдэхара, надеясь на то, что его предложение подействует, но тщетно. — Не переживай, скоро ты растеряешь способность подбирать слова. Поверь, для этого мне нужно снять лишь самую малую часть твоей одежды.       Словно в подтверждение своих слов Странник коснулся руками пояса, развязывая его, позволяя халатам скользнуть вниз, а связанным за спиной рукам поерзать. Вслед за шортами пошли и колготки. Скарамучча невольно пробежался взглядом по открывшемуся ему виду, такому прекрасному, что дух захватывало, а внутри все сворачивалось и тяжелело вслед за дыханием. — Кадзуха, ты уже так возбужден, неужели настолько нравится быть беспомощным в моих руках? А ведь совсем недавно это ты заставлял меня гореть в агонии, — хмыкнул парень, пару раз проводя по наполовину возбужденному органу.       В ответ Каэдэхара смог лишь прерывисто дышать. Если бы он попытался что-то сказать прямо сейчас, точно сорвался бы на тихий скулеж, молящий поскорее наполнить его и не оставлять без внимания. Самурай слишком любил своего возлюбленного, чтобы терпеть так долго, и готов был идти на любые уступки.       Пропустив еще пару ехидных смешков, Скарамучча убрал свою руку, вытаскивая из-под одеяла баночку цветочного масла, задумчиво осматривая сначала свое оружие, а после — наполовину лежащего парня, словно примеряясь. — Скара? Что ты…       Кадзуха подавился своими словами, как только заметил, что его дорогой возлюбленный, грубый, но при том чувствительный, оберегающий его даже в самых, казалось, простых ситуациях, выливает масло сначала на ручку колокольчика, а после меж ягодиц. Жидкость пробежалась холодом по коже, но самурай этого почти не заметил, упираясь взглядом в оружие, ложащееся в руку хозяина с особым желанием. — С… Стой, что ты задумал? Погоди, это же неправильно, это ведь твое оружие, эй… — Ты так красиво щебечешь, — усмехнулся Скарамучча, в действительности чувствуя, как злость в нем постепенно отступает, но вот возбуждение, напротив, нарастает. — Это мое оружие, и только мне известно, где оно будет смотреться лучше всего.       Судорожно вздохнув, Каэдэхара понял, что ему не стоило надеяться на пощаду вовсе. И никогда не стоило. Он ощутил, что своими словами лишь больше раззадорил парня, теперь же с садистской улыбкой вставляющего ручку колокольчика прямо в него без какой-либо подготовки.       Оружие тихо звякнуло в сопровождение шипения самурая, почувствовавшего жжение, холод металла внутри, но голова начала плыть, как только Скарамучча надавил сильнее. Безумство. Полное и безоговорочное. Он точно не должен был получать удовольствие от подобного, но в итоге прикусывал край простыни, прятал взгляд и заалевшие щеки, стараясь не думать о том, что возлюбленному вполне могла прийти идея проникнуть колокольчиком глубже. Нет, это уже точно будет слишком, все с ним было слишком. Даже наказания были чересчур слишком. С ними не получалось думать. — Кадзу-Кадзу, тебе точно не стоит от меня чего-либо скрывать, — прошептал Скара прямо на ухо парню, продолжая двигать внутри него ручкой оружия. — Неужели я не угадал, и ты настолько извращенец, что тебе это нравится?       Странник посмеялся хриплым от прилившего возбуждения голосом, прихватывая ронина за хвост волос и оттягивая назад, тем самым отрывая от постели. В руках светлые пряди были настолько мягкими, вовсе не похожими на уздечку, которая сейчас контролировала желание самурая спрятать лицо и глаза. В сотый раз расплывшись в улыбке, бывший предвестник надавил сильнее, заставляя издать парня тяжелый вздох, а после и первый стон, пустивший разряды по телу.       Томление внизу живота набирало силу, заставляло плавиться изнутри обоих. Скарамучча прикусил губу от этого вида. Разнузданный подготовленным ему наказанием, жмурящий глаза от натяжения волос и движений внутри, со связанными руками и в остатках прекрасной одежды — так Каэдэхара выглядел настолько соблазнительно, что сердце забилось в груди с утроенной силой. Хотелось прекратить его дразнить, прижать к кровати, коснуться теплых губ и дать ему желаемое, получить больше его любви и объятий, но пока что предвестник этого сделать не мог. Велся на собственную гордость и не позволял делать поблажек даже человеку, вызывавшему в нем целую бурю эмоций.       Облизнувшись, Скара нагнулся ниже, задирая халаты самурая и прикусывая кожу на копчике, пока второй рукой вновь сжал истекающий смазкой член, тут же получая ответную реакцию. Кадзуха двинул бедрами вперед, прямо в теплую ладонь, глухо рыча. Услада для ушей. Упал обратно на кровать, как только Скарамучча отпустил его волосы, разметавшиеся в разный стороны из-за спавшей резинки, выгнулся в спине. Услада для глаз. Без сомнения, иначе чем невозможной любовью, перерастающей в страсть, это назвать было сложно. И этот человек так неосмотрительно покинул свою любимую куклу на такое долгое время? Ведь по взгляду затуманенных глаз парень видел, что Каэдэхара чувствовал все тоже, что и он. — Скара, прошу, хватит уже. Я так хочу тебя, а не твое оружие, — больше не смог выжидать момента Кадзуха, тут же роняя очередной не то полустон, не то полувсхлип, как только возлюбленный начал потирать меж пальцев сосок на груди.       Странник не был в силах терпеть больше. Он достал из Каэдэхары свой колокольчик, отбрасывая его в сторону, снимая с себя всю одежду. Что ж, на это ушло какое-то время, за которое Кадзуха успел возненавидеть все то количество вещей, которое на них было надето. Но ожидание того заслуживало.       Скарамучча вылил еще часть масла на собственный орган, прикасаясь к нему рукой и медленно растирая, почти закусывая губу от наслаждения. Оно было не таким сильным, но ловить на себе изучающий и требовательный взгляд было забавным. Быть может, все еще рано заканчивать с наказанием? Четыре долгих, невыносимых дня приходилось спокойно сидеть на месте и ждать, потому как сам Странник понимал, что Кадзуху не так просто убить и победить. Он бы рано или поздно вернулся, но, черт побери, его не было слишком долго. — Давай же, — с придыханием сказал самурай, прикрывая глаза от чувства трения горячего члена позади себя. Но ничего больше не происходило. Ожидание продолжалось. — Не так быстро, — прошептал Скарамучча, обхватывая возлюбленного за талию одной рукой, наклоняясь к его уху.       Глухо простонав от ощущения незаполненности от прикосновений юркого языка, Кадзуха прикусил нижнюю губу, вздрагивая от пальцев, коснувшихся подушечками его шеи, заботливо обнажая себе пространство для пары засосов и укусов. Сводит с ума, и не ясно что больше — трепещущее в груди сердце или же невыносимое желание. Каэдэхаре показалось вечностью все то время, которое Скара терся об него, не давая большего. Но в один момент, совершенно неожиданный, возлюбленный легко вошел в него до конца, выбивая все потуги на сдерживание.       Скарамучча прошептал что-то неразборчивое от внезапной потери возможности мыслить при долгожданном проникновении. Внутри Кадзухи было жарко, до беззакония тесно, но лучшим был его голос, наплевавший на своего всегда спокойного хозяина, роняющий стоны один за другим от медленных толчков.       И это был только его Кадзуха, только его самурай. У какого-то там Хэйдзо хватило наглости прийти и забрать его из цепких пальцев бывшего предвестника, но теперь уж точно… Теперь уж точно никто не посмеет забрать ронина у него, по крайней мере на эту ночь, обещающую быть наполненной стонами, шлепками двух тел друг о друга, скрывающую в себе не столько наказание, сколько долгожданную встречу.