Завтрак

      Дмитрий Сергеевич Сеченов — учёный. Прежде всего учёный. Возможно, чуточку гениальный. Возможно, обладающий небольшим влиянием в высших кругах, даже счастливый в этом. Кто знал, что после «Барбароссы» вся жизнь покатится по совершенно другому сюжету, страшному для Димы, для любого советского человека.       — Mein Führer, — обращался к нему бывшее светило, слушая довольное урчание. Он возвышался орлом над Димой в фуражке, которую снимал лишь на время «утех», когда ему вновь подчинялись.       Он — это Михаэль Штокхаузен, далеко не последний в вермахте и люфтваффе человек. Жестокий и по-своему отвратительный мужчина, прибравший к рукам (что называется «взять в собственность») Сеченова. Михаэль был предан Рейху, перед лицом Господа Бога клялся каждый вечер священной клятвой в верности, а после долго курил в выделенных спальнях. Что вы думаете? Он был несчастлив, как любой, кому своими руками приходилось убивать, видеть смерть. Вечерами мы забывались в кроватях по-своему, после данного фашисту отпора он не трогал меня, Дмитрия, лишний раз, а я проводил время, работая над своим освобождением. Он приходил перед утренней службой. Я облегченно вздыхал, когда Михаэль рассказывал о планах, не включающих меня в возможность.

Поверьте мне, прошу вас, фашизм — мрак, туманящий юные головы, как и любая другая идеология.

***

      В одно воскресное утро за маленьким столом в компании гувернанток (фашист не подпускал меня к себе близко, когда того не хотел) я несмело и негромко предположил, что антисемитизм не должен был являться основной идеей фашизма, так как наследовался от прусской армии.       — Dmitry, halt deinen Mund, — слышал я громкое и взрывное в ответ, — Ihre Meinung interessiert mich nicht.       Я успел подучить некоторые фразы на немецком за время сожительства с монстром, — Es tut mir leid. Danke.       — halt deinen verdammten Mund. Михаэль явно на взводе, стоило ретироваться до взрыва.       — zu mir. Не успел..       И я встал на ватных ногах, подходя к своему терзателю. Виноват сам.       Генерал Штокхаузен всегда завтракал за большим столом в окружении своего одиночества. Я же ел в обществе многочисленной домашней прислуги, присланной вермахтом (Вероятно, он считал меня одним из них).       — Ich werde dich jetzt nicht schlagen, kleine Hure, — поверьте мне, дорогой читатель, никто не должен был знать о его маленьком секрете, о нашем секрете, поэтому Михаэль шептал, склонив меня к себе за ворот выданной рубахи левой рукой, — und ich werde dir diese Unverschämtheit nicht verzeihen, verstehst du?       — Es tut mir leid. Danke. — Я, в свою очередь, изобразил покорность. Неприятно и обидно. Штокхаузен вспылил, тут же отодвигая от себя тарелку и срываясь со своего места. Непозволительная дерзость в его обществе. Я дёрнул воротник, попытавшись отодвинуться, он не позволил, притягивая меня ещё ближе к полу.       — bitte mich um Vergebung.       Меня потянули на выход из столовой практически за шкирку. Непозволительная дерзость. Как на нашу удаляющуюся парочку смотрела гувернантка Сонечка.. я теперь уж никогда не забуду. Нетрудно догадаться, куда поволокли мою безвольную тушку. Надеюсь, обида в моих глазах читалась отчётливо.       Стоило нашему дуэту оказаться за дубовыми дверьми чужого кабинета, меня тут же прижали к стене, вдавливая в бетон за горло. Я хрипел и был готов сражаться, если потребовалось бы, кулаки сжимались, и яремная вена пульсировала так, что, казалось, сейчас разорвётся и зальёт помещение кровью.        — А ты не из робкого десятка, сука.. — Картаво произнёс Михаэль, и я, собравши чуточку слюны, сплюнул ему точно в глаз. Маленькая Победа. В мою челюсть прилетел тяжелый кулак, останется синяк. Фашист часто, извините за французский, пиздил домашних трудяг, и Дмитрий не был исключением. Голова дёрнулась назад рефлекторно, а чужие пальцы сильнее сжались на шее. Собственный пульс набатом стучал в ушах. Что-то втолкнуло в меня небывалую уверенность, и в следующую же секунду я боднул фрица в лоб, да с такой силой, что он сам дернулся.        Сильные руки развернули меня к стене, вбивая моё лицо в обоину с васильками. Кровавый развод растёкся по цветкам, почему-то вспомнились родные поля, что-то тёплое и по-домашнему уютное. То, что украли фашисты. Я снова дёрнулся и хотел было заорать, да терзатель тут же перекрыл мне эту возможность, суя мне свои пальцы в рот. Вторая рука оказалась под тканью брюк на ягодице. С силой щипнув, Михаэль вытянул пальцы изо рта, теперь стягивая с меня брюки. Поверьте, дорогой читатель, Дмитрий Сеченов никогда не чувствовал себя настолько оскорбленным. Лапища фрица по-хозяйски разгуливали по бёдрам, а я давился слезами, смотря на кровавый развод в васильках.        Времени терять было нельзя, Михаэлю на утреннюю службу через двадцать три минуты, ему явно хотелось закончить поскорее со строптивым совком.        — Расслабься, душка, — Михаэль раздвинул ягодицы и с напором двинулся внутрь. Когда он успел снять обе пары брюк? Я снова ударился лбом, в ужасе всхлипывая, — Да, сука, покричи для меня.       Он двигался снова и снова, смазаннее толкаясь с каждым разом и дергая бедрами так, будто у него паралич. Мне было так страшно, что я не мог связать слов, мыслей и идей, как поскорее выкрутиться. Решил, что лучше бездумно молчать и думать о своем, о доме, пока надо мной так грубо надругаются. А надругаться фриц умел. Он щелкал меня по шее, кусался, царапался и играл так, словно мы были супружеской парой на уикенде. Наконец, его движения перестали иметь былой прыти, Михаэль стал уставать и двигаться к финалу, и я, заметив, в блаженстве прикрыл глаза, пока в шею не впились все тридцать два. Вскрикнул. А генерал-фельдмаршал со стоном излился внутрь, бесстыже шлёпая по ягодице.        —Хорошо поработал, возьми у Сони пирожок.