only mine

Майки лениво раскинулся на постели: он владеет большей ее частью, душой и телом Ханагаки, но Такемичи не в претензии. Он свернулся калачиком рядом с Майки, одна рука сжимает его ладонь, а другая устроилась на блестящем от пота животе. Он весь мокрый, спина прилипла к простыням, задница саднит, протекающая и конкретно использованная. И это несмотря на то, что Ханагаки был осторожен, (ну, насколько это вообще возможно), ведь Майки сам просил его быть «жёстче». Так что, благодаря благоразумию Такемичи, лежать на спине – не так уж больно. Позже Сано перевернется на живот, а Такемичи бережно вытрет его влажным полотенцем и укутает теплым свежим одеялом. Он будет гладить его по волосам и покрывать лицо нежными поцелуями, пока Майки не уснет. Сейчас они сосредоточились на отдельном промежутке их времени – томных моментах между бурным сексом и бережным очищением, – когда они вдвоем просто падают без сил и наслаждаются близостью. Они лежат на одной подушке, тяжелое дыхание Такемичи щекочет Майки щеку. Нос трется о челюсть, губы скользят по шее – Такемичи бережно ведёт по вене, затем открывает рот для влажного поцелуя, лёгкого покусывания, голодно растягивает губы вокруг его горла, и Майки знает, что произойдёт дальше. Он знает, если он никак не отреагирует и не остановит Такемичи, его светлая кожа будет омрачена кольцом фиолетово-красных засосов – целое колье видимых поцелуев, которые будут кричать о том, что его взяли. И сделали это чертовски хорошо, раз он в состоянии желе позволил учинять такое бесчинство. Майки знает, что завтра у него очередная фотосессия в честь триумфальной гонки, организованная спонсорами. Знает, что у него состоится ещё один неловкий разговор с Коконоем, где ему придётся, в конечном итоге, согласиться с тем, что он прав, и придется извиниться за то, что он проигнорировал его настоятельные рекомендации. Майки никогда не любил извиняться, и в подобных разговорах никогда не вступался в защиту Такемичи, потому что это сложно – вытащить его член из себя, (ибо совсем не хочется). Сано чувствует, как Ханагаки снова упирается ему в бедро – на этот раз мягко, не настойчиво. Он уже получил то, что хотел. Задницу Майки. Член Манджиро более вялый на животе, все еще испещрённом случайными белыми пятнами – презервативы у них давно вышли из моды. Майки знает, что Такемичи ему верен, что он никогда никуда не уйдет и не принесет домой ничего неподобающего. По крайней мере, с точки зрения болезни. Однако он покупает множество взрослых непристойных игрушек, и ему требуется несколько недель, чтобы решиться показать их, и Майки будет тем, кто, наконец, скажет: «да, мы используем это». Сегодняшний вечер был легким, приятным, ничего, кроме миссионерской позы – Такемичи, зарывающегося глубоко в тело возлюбленного, и Майки, смотрящего прямо в пронзительные синие глаза. Они оба полностью удовлетворены – Сано физически ощущает обожание Такемичи, окутывающее его. Затем он чувствует, как Ханагаки начинает сосать кожу у основания его горла, и заставляет себя выдохнуть: — Такемитчи… Тот мгновенно останавливается. Отстраняется, чтобы пробормотать: — Хм? Майки облизывает губы – они сухие, ему нужна вода. Если он попросит, Такемичи послушается и принесет стакан со льдом и долькой лимона. Если нет, то Ханагаки сделает это позже в рамках постоянной трепетной заботы. Только он не дает Такемичи повода уйти. — Мне нужно, чтобы ты… — шепчет он, — перестал кусаться. Такемичи напрягается рядом с ним, и Майки приходится объяснять: — Я имею ввиду, не метил мою шею… Хотя бы тогда, когда мой график включает пиар. Коконой говорил со мной об этом. Я пытался скрыть засосы косметикой, но, знаешь, она размазывается… Или он забывает свой шарф, попадает под дождь. И, по-видимому, для известного гонщика нет ничего хуже, чем иметь в партнёрах человека своего пола. Следы укусов предельно мужественные – Майки обожает это. Но популярность и некоторые неадекватные фанаты научили его осторожности. Спасительная благодать в том, что ему не нужно объяснять слишком подробно. Такемичи не спорит с ним, хотя они оба знают, как сильно он любит покусывать Майки после секса. Или впиться в шею при огразме. Или сосать кожу во время сладостной, долгой прелюдии, когда у них достаточно времени медленно и упоительно наслаждаться друг другом. Шея Майки как наркотик. Девственно чистая кожа будит в Ханагаки нечто тёмное. И это нечто просит обладать Сано – бесповоротно, от ресниц до кончиков ногтей. Там пульс Майки, вибрации стонов в горле, его дыхание. Там больше нет места татуировкам, которые возникали как проклятые метки после пережитого горя. Там самое место для губ Такемичи. Даже временное ограничение ранит самоотверженного, но зверя внутри Ханагаки. Он бормочет: — П-прости.. — Всё в порядке, — пытается улыбаться Майки. По крайней мере, Такемичи больше не извиняется. Он ничего не делает: лежит, блаженно согреваясь на обнаженном теле Манджиро, которое начинает охлаждаться на свежем ночном воздухе. Он мог бы, возможно, пойти в горячую ванну, где Ханагаки неизбежно вычистит его и убедится, что каждая частичка его тела совершенно нетронута. От этого самому Майки почему-то плохо. Он хочет больше времени для их посторгазмических объятий, и подбадривающе шепчет: — Ты можешь кусать меня в любых других местах. Такемичи тихо хмыкает, но ничего не предпринимает. Он снова осторожен, возможно, возвращаясь к мышлению, в котором Майки – лидер, пример для подражания, на которого нужно смотреть, равняться, защищать, сбегать ради него со свадьбы, рисковать всеми, но никогда не трогать так, как хочется. Майки изо всех сил старался, чтобы Такемичи прикасался к нему, стремился к этому. Был ближе. Оставался с ним. Не покидал его. Майки знает: он уже умирал на его тёплых руках. Еще подростком позволял Ханагаки спать на своём плече и, в то же время, мечтал о том, чтобы он был рядом не только в рождественскую ночь. Он так смеялся, вспоминая его – всего из себя, но с дерьмом на голове, – будто никогда не было в его жизни воспоминания ярче. Сейчас он так счастлив, что даже страшно. Раньше Майки был тем, кто перед всеми демонстрировал Ханагаки, как свою собственность. Он и сейчас это делает. Порой, гораздо чаще, чем необходимо. Но попытки Такемичи предъявлять на него права бесценны. Он никогда не был так счастлив, как в те мгновения, когда глаза Ханагаки горели желанием оберегать Майки, охранять его так, словно он – самое ценное, что у него есть. Сано наклоняется к Такемичи. Их взгляды встречаются, и он едва ли не приказывает: — Укуси меня. Ханагаки покорно кивает, не скрывая жгучий голод в глазах. Он целомудренно целует Манджиро в щёку: нежно, как перышко. Затем он целует его всё ниже, скользит по телу, не пренебрегая возможностью лизнуть горько-сладкое от ненавязчивого парфюма горло. Он встаёт на четвереньки, чтобы укусить Майки за грудь, ползком двигаясь, гладит его губами по выступающим на выдохе линиям рёбер и, наконец, посасывает кожу на внутренней стороне бедра – оставляет тайный, собственнический засос на чувствительной коже. Ноги Майки подрагивают. Сердце сжимается. И это всё, бесспорно, доказательство того, что он принадлежит Такемичи.