Хрупкость мрамора

- Что, опять? - Кончита подняла выразительный взгляд на Хуана, только что вернувшегося из кабинета соберано. Тот хмуро кивнул. - Опять. Сидит, на гитаре играет, и бокал вина велел поставить перед... - он осекся, нахмурился еще сильнее. - Как перед живым, понимаешь? Прямо мороз по коже. Кончита скорбно покачала головой. - Да уж, с тех пор, как в дом эту проклятую статую доставили, соберано не в себе. Хуан невесело усмехнулся. - Статую? Да он не в себе с тех самых пор, как всё это дело с недораканом закончилось. Как узнал, что дора Рикардо застрелили, тогда и... А если уж совсем по правде, так голову он еще раньше потерял. Как дора Рикардо в дом привел. Неужели не замечала? - Да как тут не заметить! - махнула рукой Кончита. - Только одно дело влюбиться, а то, что сейчас, это как вообще называется? Статую дора Рикардо заказать - еще ладно, стояла бы в доме или где там... Так он же с этой статуей, как с живым человеком! И беседы ведет, и обнимает. И вино вот ей наливай! - Неровен час, еще и в постель с собой кладет. - Ну тебя с такими шутками! - вскинулась Кончита, но взглянув на Суавеса, поняла, что он и не шутил вовсе. С соберано, помутившегося рассудком после смерти непутевого северянина, станется засыпать, сжимая в объятиях его статую. - Что ж теперь будет? - пробормотала Кончита. Домоправитель и кухарка многозначительно переглянулись и снова тяжко вздохнули. В особняке на улице Мимоз уже ничему не бывать прежним. В том числе и его хозяину. Рокэ в последний раз провел рукой по струнам и поднял голову, глядя на своего единственного слушателя. В отсветах каминного пламени мраморное лицо играло почти живыми красками. Казалось, еще немного - и Дикон сбросит мраморное оцепенение. Он всегда замирал, слушая игру монсеньора, но потом всегда улыбался, краснел смущенно, тянулся пригубить вина. Но сейчас стоящий перед ним бокал оставался полным, а мраморное лицо было неподвижным и бесстрастным. Юный Лит, навсегда вернувшийся в родную стихию, не желал принимать предложенной ему жертвы. От одной этой мысли сердце самого Рокэ, казалось, превращалось в камень и росло, грозя проломить грудь. - Дикон, - прозвучало в тишине комнаты. Тихо, мягко, без капли насмешки. Как редко звучало раньше, в те дни, когда Ричард Окделл был живым, улыбался, смущался, возмущался. Еще не бросил яд в бокал своего эра. Не клялся в верности белоштанному самозванцу Альдо. Не был так холоден в ответ на прикосновение Рокэ. Унизанная сапфировыми перстнями рука уже привычно скользнула по гладкому мрамору, навсегда охватившему прежде мягкие, непослушные вихры, огладила щеки, прошлась по мельчайшим, идеально изваянным черточкам лица и плавной линии шеи. Рокэ замер, держа статую в объятиях, бездумно пытаясь согреть собой холодный мрамор. - Знаешь, Дикон, - шепнул он, стараясь не думать, как обжег бы его шепот нежную теплую кожу, навсегда остывшую, рассыпавшуюся прахом, - говорят, в древнегальтарские времена жил один чудак, который безумно влюбился в изваянную им статую прекрасной девушки. И Лит сжалился и оживил ее. Однажды, в который уже раз целуя холодные уста своей красавицы, влюбленный ощутил тепло... Я не Лит. Но я хочу, чтобы ты чувствовал тепло, Дикон. Это безумие, думает он, накрывая жарким поцелуем мраморные губы. Если кто-то войдет сюда сейчас, наверняка решит, что герцог Алва лишился рассудка. Да так оно и есть, но это безумие - единственное, за что еще стоит держаться. Касаться статуи, отдавая ей всё тепло, всю любовь, что задолжал, пока сердце Окделла еще билось. Насмешки вместо слов любви. Уколы вместо ласки - словами и шпагой. Горечь в серых глазах. Горечь в привычном вкусе вина... Тот яд убил их обоих. То, что связало их в Олларии, что крепло в Варасте. Рокэ сам погубил это, сам потерял. И Ричард никогда не простит. Не вспыхнет румянцем, не блеснет взглядом, не ответит на поцелуй. Рокэ это знал - и не мог не пытаться снова и снова, молясь без слов, одним только измученным сердцем - Леворукому или самому Литу в обличье Ричарда стоящему перед ним. Он знал, что продолжит делать это, когда глаза его сомкнутся, а сонные руки продолжат обнимать точеную беломраморную шею, не чувствуя каменного холода. - А твой эр настойчив, не так ли, Ричард? Рокэ смаргивает. Огонь по-прежнему горит в камине, теплые блики ложатся на мраморное лицо, отзываясь знакомым румянцем на щеках и блеском в глубине серых глаз. - Ричард?.. Рокэ хочет вскочить, кинуться навстречу вернувшемуся вдруг оруженосцу, но не может шевельнуть и пальцем. На плечо ложится рука. Зеленоглазый красавец с усмешкой качает головой, золотистые волосы сверкают Закатным пламенем. - Не спеши, Рокэ. Неужели гость не заслужил с дороги бокала вина? Пей, Ричард. Эр Рокэ налил специально для тебя. - Спасибо, эр Рокэ, - голос Ричарда звучит тише и как-то глуше. Но вино он пьет с удовольствием, и Рокэ наслаждается, видя это. - Ричард... Ты вернулся? - Нет, эр Рокэ, - качает головой Ричард. - Это вы пришли к нам. Эр Ринальди сказал, раз уж вы так настойчивы, было бы невежливо вас не пригласить. Рокэ оглядывается. Его кабинет, всё, как обычно. Но почему-то приходит понимание, что сейчас знакомая комната лишь иллюзия в бесконечном мраке Лабиринта. - Обижаешь, Рокэ, - усмехается в ответ на его мысли Леворукий. - Здесь всё настоящее, пока я этого хочу. Ну, уж Ричард, по крайней мере, самый что ни на есть настоящий. - Ричард... - дыхание перехватывает от бесчисленных слов, они рвутся наружу криком, стоном, мольбой, но Ричард вскидывает руку. - Не надо, эр Рокэ, не повторяйтесь. Я слышал всё. Всё, что вы говорили. И чувствовал тоже. Я не ожидал, что вы... - как же знакомо он краснеет! Рокэ невольно улыбается. - Ты и правда чувствовал всё? - Вы очень щедры, эр Рокэ. Ваше тепло... Знаете, здесь бывает холодно, - он благодарно улыбается, но тут же серьезнеет. - Но засыпать со статуей в объятиях... Слуги опасаются, что вы сошли с ума. - Пусть, - беспечно отзывается Рокэ. - Ведь я всё же согреваю тебя, как и хотел. Я люблю тебя. Ричард вздрагивает, и Рокэ лихорадочно попытался вспомнить, когда он в последний раз признавался ему в любви вот так, открыто. Вспомнить не может - слишком ярко и влажно блестят серые глаза. И смотрят с мольбой. Но не на Рокэ - на Леворукого. - Эр Ринальди... - Не спеши, Ричард. Однажды эта любовь уже привела тебя прямиком ко мне, - жестко отзывается Леворукий, сильнее сжимая плечо Алвы. - А второй шанс... Его почти никогда не бывает. - Бывает! - выкрикивает Ричард. - Бывает, - соглашается Рокэ. - Иначе я бы не оказался здесь, верно, Ринальди? Я могу вернуться. И Ричард тоже. - Если сам этого захочет. Если решит, что ты заслужил. И если, - Леворукий обжигает взглядом их обоих, - понимает, что так, как прежде, всё равно не будет. Прежняя дорога завела в тупик, а новая... Надора больше нет, не будет и герцога Надорского. Не будет прежнего Дикона, чьим уделом были недомолвки и ложь. Да и ты, Рокэ, не сможешь быть прежним. Ты получишь Дикона, но цена будет высока. - И что же нужно будет отдать? - Всё, - просто ответил Ринальди. - Жизнь, сердце, слова и дела. Всё - только друг для друга. Для прочего мира герцог Окделл мертв навсегда. Дай ему новую жизнь, и если она будет лучше прежней, он останется с тобой, ну а если нет... Сердце болезненно ёкнуло - Ричард, сидящий в кресле, побелел и застыл, снова превращаясь в статую, белый мрамор дрогнул, покрываясь сетью трещин, и с грохотом раскололся на куски. - Нет! - Не разбей, - прозвучало над ухом. - Снова. Рокэ перевел дыхание. Ричард медленно поднимался из кресла - целый и невредимый. - Не разобью, - Рокэ знал, что Ринальди слышит, но смотрел только на Ричарда. - Обещаю, Дикон. Самое главное - поверит ли он. Поверил. Шагнул ближе, улыбаясь так знакомо, и рука Ринальди на плече разжалась, позволяя податься навстречу и наконец-то обнять, прижаться губами к губам. По-настоящему, упиваясь знакомым теплом, которое сейчас разливается по холодному мрамору под сонными руками и губами герцога Алвы. Может быть, он и вправду сошел с ума. Но так ли это важно, если открыв глаза он наконец-то окажется в живых объятиях Ричарда, ощутит жар его губ, биение его сердца? Сердца, которое он никогда не разобьет снова.