Быть рядом

      Как трудно порой бывает помочь; и как тяжело знать, что это так и не удастся.       Флисокрылая старалась об этом не думать — да и не получалось, все мысли были забиты тоской, исходящей от кошки рядом, и самой это кошкой.       Она выглядит настолько грустной, что в разгар лета Флисокрылую пробивает озноб, а тело мелко дрожит — от подруги бесцветные волны боли исходят и окутывают на материальном и душевном уровне. Видеть всегда жизнерадостную кошку настолько безучастной к происходящему, столь приближенной к смерти, к тому потустороннему миру, пугающему своей аурой — никому не пожелаешь, кто её знал достаточно долго. Достаточно долго, чтобы понять, что… ну…       Все сломаются когда-нибудь, и это подскажут трещины и расколы, открытые лишь самому близкому.       Флисокрылая на эти чертежи краха смотреть не может.       Слов нужных нет, но она знает, что не может просто вот так остановиться в их поиске — в конце концов, вон, что-то вырисовывается из неясного тумана в голове, выстраивается из фактов и настроения, выбирается из вороха бесполезного шума, выплетается из стружки шерсти и бархата — и невесомо кладётся на язык.       Теперь она боится их произнести. Приоткрывает пасть, но тут же захлопывает, ощущая чужеродность звуков, будто немеет. Но…       Или сейчас — или никогда.       Всё равно трудно, но, напитываясь солнечных всполохов лучей в прорехах зелёных крон и облачных обезболивающих клубов в вершине неба, она начинает.       — Озарение, — выплывает первым имя подруги, а светлошёрстная кошка с глубокими полосами слёз под глазами недвижима, словно и не услышала. Впрочем, Флисокрылая не удивилась бы — собственный голос так хрипел, качаясь на краю, что потерял всю свою громкость. — Ты не виновата. Виноват тот, который выдумал вот это… всё.       Воинский закон. Запрет межплеменных отношений.       Озарение долго, долго молчит, и вместе с ней молчит природа — и Флисокрылая.       Только словами никого не успокоишь, ничего не сделаешь — и она мягко накрывает чужой хвост своим, легко, нежно касается боком бока и замирает, не впитывая тепло — отдавая. Озарение оно сейчас нужнее, чем ей. Озарение жизненно необходимо обновлённое, правильно функционирующее сердце — сердце Грозовой воительницы, не сходящей с ума по Речному.       На самом деле, Флисокрылой больше нравится этот неровный пульс после ночных встреч и ослепительное сияние зрачков, чем ожидаемая тусклая пыль на всём образе Озарение и предугадываемость.       И скука. И ограничения.       И снова они не котята.       Ещё одна капля вытекает из глаз подруги и расчерчивает точёную мордочку очередной, новой линией, теряется в короткой шерсти, искрит слабой солью, и кошка отворачивается словно бы от себя самой, кладёт голову на спину Флисокрылой и трётся щекой о загривок, безмолвно благодаря за поддержку и выискивая её ещё больше.       — Идём, — споткнувшись на буквах, решает Озарение, и Флисокрылая поднимается на лапы одним движеньем, но переплетение хвостов не распускает и не отжимается от подруги — ей плевать, что со стороны это может быть воспринято как-то не так, но, Сумрачный Лес побери, они-то не со стороны смотрят.       Они зациклены в происходящем.       И когда подсознание, впитывая в себя уходящие секунды пути, туго выстраивает новую цепочку, новую подходящую речь, Флисокрылая готова произнести её.       — Мир несправедлив местами, и ты… не заслужила ты этой несправедливости, как и твои родители не заслужили тебя. Ты идеальная дочка, поверь мне, ты всегда всё стараешься делать, так неужели тебе нельзя позволить себе чуть-чуть счастья?       — Идеальная дочка к границе не бегает, — горько фыркает Озарение, но не отстраняется от подруги и внимательно смотрит под лапы помутневшим взглядом.       — Как раз-таки наоборот. Это неидеальные сидят в лагере и радуются там, потому что ни черта не делают — а ты всегда стараешься, вот и радоваться там у тебя не выходит, — аккуратно возражает Флисокрылая и взбирается на поваленное дерево, вставшее на дороге, сдерживая резкое шипение от того, как напряглась прокушенная передняя лапа, повреждённая в недавней стычке против Речных — ведь Озарение сейчас хуже в разы…       Да и не стоит напоминать о Речном племени.       Она вспоминает сама.       — Он враг, — с интонацией «ты же знаешь» бросает пропитанное дёгтем кошка, похожая на медовый мотылёк, а потом обречённо выдыхает. — А они полукровки.       И опять Флисокрылая теряет время на ответ — вспоминает все грани Озарения, все её частицы души, которым когда-либо довелось предстать пред нею, собирает кусочки своих принципов и бед.       — Враги те, кто не понимает, что ты заслужила счастья. А он понимал. Ты же была счастлива с ним.       Теперь медлит Озарение — проводит языком по белоснежным тонким усам с капельками соли и произносит охрипшим вмиг горлом.       — Я люблю его.       — А он тебя, — помолчав, выражает истину Флисокрылая и, прижавшись на миг носом к шее Озарение, останавливается — и вынужденно останавливает ту, от чьего безволья становится плохо. Лучше не торопиться — на такие дела нельзя жалеть времени.       — Они всё узнают. Меня изгонят, не будут любить, про меня забудут. Просто из-за одной ошибки.       — Это не ошибка и никогда ею не было, Озарение. Это счастье. Разве не ты мне это говорила?       Озарение медленно качает головой, и в этом отрицательном жесте рушится весь её обжигающе-солнечный облик, а голос тонкой нитью рвётся и истончается…       — Я сглупила. Я опять всё сделала не так. … и падает.       Флисокрылая темнеет, и какой-то новый мрак селится в её взоре. Она чувствует — необратимое очень близко, но не может предугадать, с какой стороны оно подбирается, как его отогнать.       Но вот его сущность она ощущает очень чётко.       — И что? Мы продолжим идти, как шли раньше, и исправлять всё как раньше. Нам не привыкать. Ты просто… — Флисокрылая отходит, а затем прижимается к подруге носом к носу, лбом ко лбу, пытаясь вселить хоть часть покоя в растревоженный её разум. -… пообещай мне, что никогда не забудешь того счастья, что испытывала рядом с ним.       И Озарение кивает — и впервые за день уголки её губ подрагивают в оскольчатой, разбитой, но хоть такой — улыбке, а в глазах просыпается что-то живое, осознанное.       — Спасибо, — просто говорит она, а Флисокрылая даже не понимает, за что.       За то, что не презирала, узнав? Так и презирать не за что было — ну не за любовь же, и, тем более, за слишком сильную? Это чувство — дар. Она не могла осуждать подругу за связь, за встречи с Речным воителем, за две луны беспокойства, истерик и беременности в первую очередь. За решение скрыть котят в племени отца.       Если бы Озарение была обычной племенной кошкой…       Всем было бы плевать на происхождение и отца потомства, но родители в виде предводителя и глашатаи никогда не оставляли её одну со своими секретами — лезли в каждую неозвученную мысль, раздирали любую, даже пустяковую тайну. Под вечным контролем, под неустанным надзором, одним из которых, к счастью, не стала Флисокрылая — как умолчать, замять тему о котятах?       Никак.       У входа в лагерь Флисокрылая марает лапы в грязи и осторожными мазками наносит её на мордочку Озарение, брызгает на по-котячьи атласную шёрстку, скрывая потёки боли и грусти по щекам и озвучивая план — кошка свалилась в лужу и вся измазалась. Нет, она не печальная — ну, если совсем немного, ей же теперь отмываться. Нет, это произошло случайно, дожди недавно такие лили.       Если Флисокрылая будет рядом с ней, то коты могут заподозрить нечто не то, поэтому, когда им приходиться уже расстаться, Озарение слышит последние на сегодня слова подруги и, улыбнувшись уже по-настоящему, по-честному, доверчиво, вступает в свою бурю, пред которой ей так отчаянно пытались сделать затишье, иначе ураганы никогда не отпустили бы кошку предводителя и глашатаи.       — Ты самая лучшая подруга.       Когда кончик хвоста Озарение исчезает в ежевичном тоннеле, Флисокрылая наконец вдыхает полной грудью — то, что она страшилась услышать, не прозвучало. Не прозвучало неверие в Звёздное племя, отказ от своей жизни, бродившие где-то рядом, в разуме бедной кошки.       И она уходит недолго погулять в лес, развеять в кронах и корнях деревьев, проблесках неба и солнечных зайчиках по траве оцепенение и грусть как остаток от сожаления; почему-то хочется тихо шептать что-то под нос, что Флисокрылая и делает, с трудом прекращая это дело, когда входит в лагерь и, узнав от свидетелей, почему Озарение такая грязная, в шутку хохочет над подругой. В конце концов, врать предводителю и глашатае легче ей, ведь она не связана с ними никакой совестью или родством.       Но это уже потом, это уже запах озона после дождя и наэлектризованный воздух от шаровых молний и грохочущих туч.       Всё позади, ведь Озарение не сорвалась в своей боли.       Она не нашла в своём дне отречение.