Арс, ты обиделся?

— Арс, я перебил? Ну прости! Арсению все равно, на самом-то деле, перебил ли его Шастун. Попов знал: муж со зла не стебет. Он не хотел, он заболтался, он — гиперактивный амбиверт, которого не разговоришь дома и не заткнешь в компании. У него гиперчувствительная психика и он перевозбуждается очень легко, он заболтался и он не хотел. Проблема вообще не в Шастуне. Проблема в том, что на пятом десятке существования тяжело признаться в том, что тебе нужна помощь. Сложно было признаться и с кудрявым мужиком, и с предложением этого мужика сходить к психотерапевту. Тем не менее, и гейство, и психотерапия входят в норму, или, правильнее говоря, дестигматизируются. А то, что ты не можешь подписаться в собственной неспособности построить нормальную самооценку за сорок лет — нет. Антошка заливисто смеется до щечных ямочек, даже не думая перебить и тем более задеть Арсения. А Арсению снова пять лет. Он топает босиком по совдеповскому жилью к маме, чтобы показать рисунок. Она отмахивает рукой и продолжает говорить по телефону про бигуди. В крошечной головушке еще слишком мало места для большой мысли о ненужности, но семечко сомнения садится: я им не интересен, они не хотят меня в своей жизни. Это семечко польют уже размытые воспоминания о том, как Арсений, которого все приторно звали Сенечкой и никогда по-настоящему не любили, воем рыдает до сопливых пузырей в два-три года, а ему бурчат уставше про «не ори» и не берут на ручки, как других хороших мальчиков. Скоро эти воспоминания исчезнут, а пока Арсюшка рвет рисунок и тихонечко плачет от обиды. Пока можно. Пока ему плакать не запретили. Арсению снова семь; он достал какой-то жутко огромный энциклопедический том про Древний Мир из городской библиотеки и притащил его под пальто, укрывая от снега. В тоненьких ручках не оставалось сил тягать этот огромный том, но Арсений бежит к папе, эталону интеллекта семьи Поповых, чтобы показать книжку. Только папа уже все знал, поэтому нужно было его заинтересовать и задать курьезный вопрос, чтобы вывести на диалог. Папа вопроса не оценит и отправит узнавать в словаре, что такое эта ваша демократия в Афинах. Арсений узнает, но другое: его интересы никого не волнуют, можно и не пытаться, а то еще и тупым выставят. Через несколько лет этот уже забытый день сыграет решающую роль в подсознании при переквалификации папы в отца. Холодного такого, опасного. В источник проблем. Были дни и хуже, но этот — особенный. Арсению снова девять и его порют ремнем до звездочек в глазах. Он, забившись в угол, плачет, красный-красный, прикрывая ладошками лицо, пока тяжелая полоса из говяжьей шкуры с армейской бляхой хлещет его куда попало. Арсений не понимает, за что так с ним, но уверен, что заслужил и этого, и смерти тоже. Отец в сто раз больше него, бьет наотмашь и со слюною орет, что мужики не плачут, а значит Попов-младший засовывает свои слезы себе в задницу и идет учить математику, чтобы в следующий раз за контрольную лебедей не было. Арсений ловит свою первую паническую атаку, но не знает об этом. Он никогда не признает эти уже частые акты насилия дома насилием — считать себя избитым самым пока еще дорогим человеком в твоей жизни просто унизительно. Мальчонка сядет на стул, пока будут болеть его тоненькие белые ножки, покрытые багровыми синяками; ручки-ниточки в кровоподтеках и мелкой дрожи возьмутся за ручку, а слезы помнут тетрадные листы. Арсений уроки выучит. Три главных. Первый: эмоций у него быть не может, особенно негативных, так что плакать запрещено отныне и впредь (он еще не знает, что перестанет чувствовать хоть что-то практически на всю жизнь, начнет вариться в горячем душе и загонять себя спортом). Второй: Арсения любят только хорошим. Как только он неинтересен, неуспешен или плохо учится — его изобьют. Третье, последнее: избить могут даже самые близкие люди, созданные для того, чтобы тебя любить и защищать. Это значит, что нужно избегать всех, никому не доверять — безопасности нет даже в твоем доме, даже среди близких. Возможно, если огрызаться первым, будет лучше. Не нужен ты никому, Арсений. Арсению снова четырнадцать. Он один стоит посреди сцены в актовом зале: всех детей обнимают и целуют их родители, расхваливая школьную постановку. К Арсению никто не пришел. Во-первых, он никому не интересен; во-вторых, его родители ненавидят его (актерства); в-третьих, он сыграл плохо, потому что он все всегда делает плохо; в-четвертых — спасибо, что это вообще не всплыло, и мама одноклассника помогла с костюмом, а родителям настолько плевать, что они и не замечали задержек на репетициях. В противном случае, Арсения бы отходили ремнем за отвлечение от учебы, а в четырнадцать стыдно признаться, что родители бьют. И девочки, за которую якобы можно подраться, чтоб оправдать синяки, не было. Никому ты, Попов, не нужен. Арсению снова двадцать; он слушает долгую историю про то, каким отборным дерьмом является театр; как «не так» его воспитывали и как родители тратили на его учебу время и деньги, а он пойдет в актеры позорить семью? Тогда, наверное, в гроб односторонне нормальных отношений с семьей был вбит последний гвоздь, и Арс больше не верит в то, что этим людям стоит говорить хоть что-то про свою жизнь. Он тут нон грата. Всем плевать на него, его чувства, его эмоции и переживания. Всем нужно от него успешное шоу и пункт для хлестаковщины. Арс-картонка. И ничего больше. — Арс! Ну прости! Ты обиделся? В глазах Антона что-то надламывается, а Арсений не знает, что сказать, потому что этот раз он запомнит лучше, чем все разы, когда Шастун говорил про любовь и заинтересованность — так Попова научила жизнь, научила правильно и только что случилось миллионное тому доказательство. Антон перебил, потому что засмеялся, но ощущение, будто Шастуну вообще плевать, что Арс хотел сказать — и на арса, выходит, тоже плевать. Попов знает, что это неправда, но чувствует он иначе. — Не обиделся.